28
Хочу, чтобы ты почувствовал то же,
что чувствовала сегодня я…
Я пыталась сдержаться. Не реагировать незамедлительно. Дать себе время, чтобы остыть и успокоиться. Как ни колотило внутри, до полопавшихся за два часа напряженной работы капилляров, старательно пялилась в экран и прорисовывала мелкие детали персонажа. Лишь осознав, что эмоции не стихают, а только разгораются, сдалась.
Хоть Чарушин и предупредил, что не один, решила ехать. Понимала, что до утра не выдержу. Собиралась высказать ему абсолютно все: что думаю и что чувствую. Но, по факту, увидев Артема преспокойно коротавшим вечер в компании девиц свободных нравов, ощущаю, как меня тошнит и замыкает изнутри. Сворачивается душа и костенеет, будто ракушка.
Впервые вкушаю ядовитое желание сделать кому-то больно. И этим кем-то, как ни ошеломляюще, является Чарушин. Человек, которого я люблю больше всех на свете.
Знает ли он, как сильно больно мне сделал? Понимает ли, как унизил? Нет, не думаю, что чувствует масштабы. А может, ему действительно все равно?
Эмоции на лице Артема если и отражаются, это не то, за что можно бы было зацепиться. Холодная и суровая подача. Не месть, и даже не ненависть. Сухая отрешенная жесткость. Словно он и не человек вовсе. Зверь на инстинктах. В какую его сторону поведет — предугадать невозможно.
Страх — естественная реакция моего организма. Только вот защитные механизмы сегодня не срабатывают. Слишком сильна моя собственная ярость. Бежать от Чарушина точно не собираюсь. Напротив, я его провоцирую.
Отпиваю коктейль и мгновенно пьянею. Этот жгучий хмель стремительно разносится по телу кровью. Я даже цепенею в тот момент, когда кажется, что кожа вот-вот зашкварчит. Но, увы, это не спасает от безумного разгона, который берет мое сердце.
Голова Чарушина слегка опущена. Смотрит он из-подо лба, будто сознательно приглушает все, что горит в его глазах. А горят они так, словно внутри него настоящее электричество проложено. Светятся и мерцают.
— Давай, Лиза Богданова, расскажи нам что-нибудь, — обращается ко мне Шатохин.
Мне приходится разорвать затянувшийся зрительный контакт с Чарушиным и взглянуть на него. Только после этого, на перемотке, разбираю смысл сказанного.
— Правду? — уточняю чуточку сипло.
Брови Даниила взлетают. Он выглядит заинтересованным.
— Конечно! И ничего, кроме правды.
— В тринадцать лет я выжгла огромную дыру в рубашке одного мальчишки, когда стояла на службе позади всех, потому что меня наказали. Я закрыла глаза, а свеча пошатнулась к его спине — так все думают. Но на самом деле… Я сделала это намеренно, — говорю, ощущая, как к щекам приливает кровь. Впервые в этом признаюсь. Даже Сонька правды не знает. Незаметно перевожу дыхание и встречаюсь взглядом с Чарушиным. В глубине его глаз, за мерцающей темнотой, пробивается удивление. Ерзаю и вроде как ровным тоном добавляю: — Мне не нравилось, как он на меня смотрел.
Я плавила материал медленно и осторожно, внимательно наблюдая за тем, как дыра на его спине становится все больше. Я не желала причинить ему вред, но… Мне хотелось унизить его, как он унижал меня своими липкими взглядами.
Чарушину же я жажду причинить именно боль. Чтобы он горел так же, как горю я.
Это стремление пугает и вместе с тем вызывает какое-то эмоциональное оцепенение. Наверное, только благодаря ему я еще не бьюсь в истерике, а держусь достаточно хладнокровно.
— Ого! — выдает Тоха явно шокированно. — А ты, оказывается, никакая не святоша, Лиза Богданова! Еще тогда была дьяволицей, — смеется он. А за ним и остальные. — Без обид, если что. Я в положительном ключе. Потому что в каждом живом человеке должен быть огонь.
О, как же он прав в этот момент… Как же прав!
— Да! — громко поддерживает какой-то парень, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности.
С бо́льшей частью присутствующих я незнакома. Но мне, как ни странно, плевать, что они обо мне подумают. Наблюдаю только за Чарушиным. Вижу, как медленно раздувается на мощном вдохе его грудная клетка, и неосознанно столь же глубоко вдыхаю.
В отличие от шумной компании своих друзей, Артем совсем ничего не говорит. Но в какой-то момент хрипло прочищает горло, облизывает губы и подносит к ним бутылку. У меня по коже бегут мурашки еще до того, как я осознаю, что именно вызывает такую реакцию.
Чарушин встает и, поднимаясь вверх по ступенькам, выходит из бассейна.
Я не двигаюсь. Не верчу головой, даже когда Артем заходит мне за спину, хотя жутко хочется посмотреть, куда именно он направляется.
Проглотив горечь разочарования, склоняю голову и прикладываюсь к трубочке своего коктейля. Втягиваю много, ощущая стремительное и крутое головокружение.
А потом… Я чувствую Чарушина у себя за спиной.
Остановка сердца. Новый прилив жара и колючих мурашек. Резкий недостаток кислорода.
Рядом с моим обнаженным плечом появляется его рука. Вздрагиваю в ожидании прикосновения. Но Артем не двигается. Замирает, как и я. Мой мозг включается, словно затрапезный процессор, поэтому я не сразу соображаю, что он подал мне ладонь, чтобы я поднялась.
Подчиняюсь, обещая себе, что сегодня это будет единственная беспрекословная уступка с моей стороны. Как я ни стараюсь сохранять хладнокровие, по руке тотчас бежит ток. И Чарушин это определенно замечает.
Ожидаю, что он поведет меня наверх. Однако вместо этого мы направляемся в сторону темно-коричневой стеклянной стены. Артем прикладывает руку к какому-то сенсорному датчику, и одно из широких стеклянных полотен отходит вперед и плавно съезжает на бок. А едва мы шагаем в полумрак помещения, сразу же встает на место, отгораживая нас от любопытных взглядов.
Осознавая, что вместе с визуальной картинкой исчезли и все звуки, отчего-то нервно сглатываю. Выдергиваю руку из ладони Чарушина и прохожу вглубь помещения. Невольно реагирую на шум воды. Она бежит из четырех сторон массивного каменного столба, который торчит посреди небольшого квадратного бассейна. Судя по тому, что в углу на возвышении находится еще и джакузи, эта комната предназначена для уединения пары. Да и освещение такое, что ненавязчиво настраивает на какой-то интимный лад.
Мое дыхание окончательно сбивается.
— Ты хотела поговорить? — выталкивает Артем сухо.
Кручусь, чтобы встретиться с ним взглядом. И едва это происходит, внутри меня поднимается лавина эмоций, которую я лелеяла весь вечер. Если не весь день, учитывая его утреннюю выходку.
— Ты скотина! Сволочь! Подонок! — выпаливаю одуряюще пылко. Настолько, черт возьми, пылко, что на этом все мои силы и иссякают. Приходится экстренно копаться в себе в поисках новых. — Ты… Ты… Ты знал, что мне будет больно и неприятно! Да, знал!!! И несмотря на то, что я тебе говорила, прислал эти деньги! Намеренно ранил, показывая свое ко мне отношение! Намеренно!!! Я тебя… Я попросту тебя… — о своей ненависти, невзирая на хлынувшие из глаз слезы, сказать не получается.
Когда удается смахнуть проклятые слезы, вижу, как Чарушин, якобы оставаясь спокойным и неподвижным, яростно сжимает челюсти и агрессивно раздувает ноздри.
— Нет, я не хотел тебя ранить, — цедит сквозь зубы. Прикрывает глаза. Мышцы его лица дергаются и играют, выражая какую-то странную муку, словно этот разговор и для него является тяжелым испытанием. — Сознательно не хотел, — уточняет вместе с шумным выдохом. Вновь фокусирует на мне свой горящий взгляд. Обжигает и обездвиживает им. — Ничего эти деньги не значат. Ни о каком моем отношении к тебе не говорят.
— Зачем же тогда ты это сделал?! — выкрикиваю я.
Если бы меня не таскали собственные эмоции, возможно, я бы заметила, как дергается и смещается Артем. Он поворачивается ко мне боком. Кажется, будто пытается отгородиться и, в то же время не в силах отвернуться полностью.
Скашивая взгляд, бросает грубо в ответ:
— Чтобы ты себе что-нибудь купила, очевидно же.
— Бред! — шиплю я. Оббегаю его и встаю лицом к лицу. — Сначала ты демонстративно уничтожил мой подарок! А после, решив, что ранил недостаточно, прислал эти деньги! Знаешь, как это больно? Знаешь?!
Чарушин кривит губы в какой-то раздраженной гримасе и равнодушно пожимает плечами.
— Нет, не знаю.
Если бы не очевидная хрипота голоса, я бы сказала, что ему действительно все равно. Но тон его выдает. А еще… Блеск в горящей темноте глаз усиливается, незамедлительно вызывая у меня желание поежиться.
— Я хочу, чтобы тебе было так же больно! — выпаливаю в пылу агонии. Мотает внутри, закручивает настолько, что едва равновесие держу. А может, и не держу. Либо Артем, либо я — шатаемся. Определить трудно. — Хочу, чтобы ты почувствовал то же, что чувствовала сегодня я! Ясно тебе, Чарушин? Ясно?!
— Ясно, — глухо отзывается он.
— Что мне сделать? Может, подскажешь, м? Потому как кажется, что тебя задеть невозможно.
— Хочешь, чтобы я дал тебе в руки оружие против себя? Это смешно.
И он действительно смеется. Коротко и очень хрипло. Быстро замолкает. И вновь сердито сжимает челюсти.
— Значит, плевать тебе на меня? Все равно, что делаешь больно? Если снова расстанемся, в этот раз не заметишь, правда? Плевать? Как ты там любишь говорить? Похрен?
Слышу скрип зубов и срыв яростного дыхания. Чарушин наклоняется и, быстро шагая, припирает меня к стене.
— А тебе нет? Тебе не похрен? — звенит в ушах его крик.
От страха и еще каких-то эмоций, которые он у меня вызывает, из глаз снова брызгают слезы.
Но ору я в ответ так же агрессивно:
— Нет! Мне не похрен!
— Врешь, — яростно припечатывает с таким видом, будто готов меня размазать по стене.
— Не вру! Если бы мне было похрен, то не было бы и больно… — на последних слогах горло продирает болью, и я резко замолкаю, чтобы сглотнуть и набрать в легкие побольше воздуха. — Если бы мне было похрен, я бы вообще не приходила! Никогда бы с тобой не связывалась! Не было бы ничего, понятно?!
— Зачем тогда? — рявкает Чарушин, впиваясь пальцами мне в плечи. Стискивает до боли, заставляя задыхаться. — Я тебя, блядь, уже месяц спрашиваю! Зачем ты появляешься, а? Зачем ты со мной?!
— Может, потому что я, черт возьми, люблю тебя?! — выкрикиваю для самой себя неожиданно.
Выкрикиваю и бездыханно замираю под непереносимо-тяжелым взглядом расширяющихся будто бы в ужасе глаз Чарушина.