Эпилог
— Круто у меня получилось, пап? Круто? — торжествует сын, расставляя руки, словно крылья.
Наши с Лизой крылья.
Счастливо смеюсь, пока шестилетний Кирюха делает победный круг по баскетбольной площадке на нашем заднем дворе. Уже второй год практически каждый день тут вдвоем гоняем.
— Почти трехочковый! Молодец, сын! Как же я тобой горжусь!!!
Распирает изнутри запредельно сильно. Любые его достижения во стократ важнее моих собственных. Наверное, это и является одной из несущих граней отцовства. Готов все свои силы, все свое время, все свои нереализованные, по каким бы то ни было причинам, амбиции вкладывать в рост и развитие детей.
При условии, что им это будет нужно, разумеется. На меня никогда не давили, и я в своей семье подобных методов воздействия не приемлю.
— Безмерно? — на последнем круге использует Кирюха наречие, которое чаще всего употребляет для усиления Лиза. — Безмерно мной гордишься?
— Безмерно!
— А я тобой!
За грудиной разливается жар. Это ли не лучшее, что можно услышать от своего ребенка? Если и вспоминать о своих личных достижениях, то только вот ради этого. Чтобы, как мой отец для меня, быть для своего сына примером.
— Мама не будет ругаться, если мы еще чуточку задержимся?
Ему всегда тяжело уходить с площадки, но я опять-таки стараюсь не заострять и в ультимативной форме не требовать.
— Проверять не будем, Кир, — выдыхаю со смехом.
Ветер подрывает с земли влагу и бросает ее парной волной мне в лицо. Казалось бы, сентябрь месяц, а еще духота собирается. Даже прошедший с утра дождь не спасает.
«Странное колебание воздушных масс…», — думаю я и машинально подхватываю Кирилла на руки.
Держу путь прямиком к дому.
— После обеда обязательно выйдем еще, сын, — обещаю я. И, как у нас заведено, четко озвучиваю дальнейший режим: — Сейчас покупаешься, поешь, поспишь, и сразу пойдем.
— Хорошо, — быстро соглашается с таким раскладом Кир.
Для него важно понимать, что и когда мы будем делать. Тогда и до капризов не доходит. Не то чтобы он хоть когда-нибудь нам конкретные истерики закатывал. Характер все-таки не тот. Чаще всего кажется, что он наравне с нами взрослый. Все осознает. Ответственность, в том числе. Но года в три случались ситуации, когда этот маленький человечек превращался в бога Грома и Молний. Вспоминаю сейчас Лизину оторопь при первом таком урагане, и пробивает на ржач.
— Да, родная, Чарушины бывают и такими, когда им что-то крайне сильно не подходит, — признал я тогда, едва удалось восстановить справедливость, после того как выяснили, чем именно мы задели Кирилла Артемовича.
Несу сына в ванную на первом этаже, жду, пока разденется, и помогаю смыть всю грязь, что нацепляли на улице. Вытирается Кирюха сам, я только с волосами выручаю. Промокаю полотенцем и собираю удлиненную макушку обратно в хвост.
— Ты будешь волноваться за меня на соревнованиях по карате? — спрашивает мелкий, как обычно, сосредотачивая на мне чересчур серьезный взгляд.
Всем взрослым фору даст. Даже прокурору Жоре.
— Нет смысла волноваться, — в тон ему отзываюсь я. — Помнишь, что я тебе рассказывал? Волнение мешает концентрации и ослабляет весь организм. Проигрыш — не катастрофа. Думать о нем наперед бессмысленно. Мы же, Чарушины, что?
— Верим в себя. Верим в Бога. Выходим и делаем свою работу, — выдает сын уже совсем другим замотивированным тоном.
Второе — это, конечно, влияние Лизы. Я не против. У них на этот счет свои разговоры. Только рад, если она может ему дать духовное развитие. Правда, Тоха порой перебивает эти тонкие вибрации своим буддизмом. Но, как смело отмечает моя Лиза, ни одна вера человеку помешать неспособна, только шире будет восприятие.
— И куда мы пойдем, чтобы отпраздновать получение нового пояса, сын? — плавно вывожу на абсолютный позитив. — Куда бы ты хотел?
— В Марвел-парк! — определяется Кир без особых раздумий. — А после него — к дедушке с бабушкой! Они всегда ждут.
Вот уж точно. Внуков уже немало, но каждому в любое время суток рады. Никто любовью не обделен.
— Договорились, — выставляю кулак, чтобы сын по нему пробил своим.
— Пап… — вновь одним лишь тоном собирает все мое внимание. Смотрю на него, давая знать, что слушаю. — А как ты уговорил маму пожениться? Ну, в смысле, что ты делал, чтобы она тебя полюбила?
Дышать прекращаю, потому что в центре грудной клетки собирается тепло, вспыхивает и раскидывает по всему периметру жгучие искры. Подзабылись, оказывается, ощущения, когда с мелкой горячей дрожью будто бы кожа со всего тела сходит.
— Дядя Бойка говорит, что мне достаточно не быть с девчонками придурком, — продолжает Кир, пока я пытаюсь в себя прийти. — А ты что думаешь?
— Тебе нравится какая-то конкретная девушка? — приглушенно уточняю я.
— Да, — спокойно признает. Стыд за свои чувства, как часто бывает в других семьях, мы своим детям не прививаем, какими бы эти чувства ни были. — Проблема в том, что мне только шесть, а ей семь с половиной… Но, знаешь, я уже выше нее! И сильнее! — демонстрирует бицепс.
Выставляю для оценки большие пальцы обеих рук.
— Ты однозначно крут, сынок.
Картинка обретает четкость, когда понимаю, о ком он говорит. Нюта — старшая дочь Бойки, моя крестница. Тихая, милая и очень скромная девочка. Совсем не удивлен, что именно она Киру приглянулась. Это, должно быть, какая-то карма Чарушиных — влюбляться в хороших.
— Она мне молот Тора подарила! — подтверждает мои догадки Кирилл, с внушительным восторгом упоминая презентованную недавно подвеску. — А я голову сломал, что ей в ответ дарить! — сокрушенно трясет в воздухе ладонями.
Притискиваю к губам кулак, чтобы скрыть улыбку. Прочищая горло, набираю полные легкие кислорода.
— Смотри, сын, — выдыхаю, удерживая его взгляд. — Она тебе молот Тора подарила, потому что в курсе, что тебе нравится. Это уже, по сути, проявление интереса, внимания и заботы. Ты должен подумать и вспомнить, что нравится ей. Тогда твой подарок будет иметь для нее такой же вес.
— Точно! Нютик фанатеет от одной манги. Там есть такие необычные цветы… — снова на эмоциях трясет в воздухе руками. — Железные!
— Отлично.
— Мы ведь можем сделать подвеску с таким цветком для нее? Или кольцо?
— Кольцо, думаю, рано, — деликатно замечаю я.
— Тогда подвеску!
— Супер, — улыбаюсь уже в открытую. — Сделаем, сын.
— Спасибо, пап! — и бросается ко мне в объятия.
Я, прикрывая веки, осторожно прижимаю его к себе.
— Не за что, Кир. Всегда можешь ко мне обратиться. По любому вопросу, помнишь?
— Да.
Впервые задумываюсь о том, что придет момент, когда он вырастет и уйдет в мир, чтобы строить уже свою семью. По спине новая жаркая волна сходит. Но ничего ведь не поделать. Так и должно быть. Все правильно. Нам с Лизой остается только наслаждаться тем временем, которое жизнь дает сейчас.
— Ну, вот и решили, — резюмирую, когда сын отстраняется. — А сейчас пойдем обедать, пока мама не бросилась нас искать.
— Пойдем!
Едва входим с Кириллом на кухню, снова счастье в виде смеха наружу просится.
— Опача! — восклицаю на пороге, поймав улыбки сразу двух своих принцесс. — Кто тут такой красивый? Одна! Вторая! Обе Чарушины!
Полуторагодовалые дочки, в унисон повизгивая, наперебой хохочут. Мы с Киром синхронизируем. Стоящая у плиты Лиза морщится и ежится, но через мгновение вместе с нами смеется.
— Вы все невозможно громкие, — выдыхает она, когда подхожу, чтобы поцеловать.
— Надеюсь, у тебя не разболелась голова? — спрашиваю многозначительно и подмигиваю. — У меня на «тихий час» большие планы. Воскресенье — мой любимый день недели, знаешь же…
Жена с улыбкой закатывает глаза.
— У меня никогда не болит голова, Чарушин. Даже когда ты в самые сложные и насыщенные будние дни придумываешь, за чем заехать в обед домой.
— За это и люблю тебя!
— Только за это??? — возмущается шутливо.
Кир возится около манежа сестер, подавая им то одну, то вторую игрушку. Я же, естественно, задерживаюсь с матерью своих детей. Вот он, статус, выше небес. В нем и любовь, и доверие, и единение. Все, за что я так долго и так отчаянно сражался.
— Ну, конечно, не только за это, — шепчу, обнимая и наблюдая, как у Лизы выступают мурахи. — А что у нас по плану, кстати? Когда четвертый и пятый заход делаем?
— Боже… Дайте передохнуть, Чарушины! Вас уже слишком много!
— Чарушиных много не бывает, — смеюсь я.
— Точно, — поддерживает с тем же смехом. — Но по плану у нас не раньше, чем через год.
— Помню, Лиз. Шучу просто. Не бойся, — поиграв бровями, снова подмигиваю.
— Боже… — покраснев, слегка толкает ладонями меня в грудь. — Я не боюсь! Но ты меня смущаешь. И делаешь это намеренно.
— Это все твердость моя, — выдаю и замираю, пока «зеленые звезды» моей Дикарки на волне шока не превращаются в две полные луны. Срываюсь на хохот, прежде чем уточнить: — Твердость духа имел в виду. Ну и неутомимая жажда красить стены.
— Чарушин… — все, что Лиза успевает выдохнуть.
Все, потому что целую ее. Детские голоса не стихают, но наши души совершают парный прыжок и за секунду, не растеряв тепла, выше крыши оказываются. Там и кружим, пока заскучавшие малышки не начинают капризничать.
Расходимся, чтобы заняться детьми. Я подхватываю одну дочку, Лиза — вторую, Кирилл без лишних подсказок занимает свое любимое место у окна. Кормим их, умываем и разносим по комнатам на послеобеденный сон.
В будние дни Лизе помогает няня, но выходные всегда исключительно наши. Максимум кто-то из родни или друзей заскочит, хотя мы все же предпочитаем встречать гостей по пятницам, а субботу и воскресенья, если это, конечно, не какой-то определенный праздник, оставлять для семьи.
— Тебе не кажется, что мы Киру слишком много разрешаем? — берется рассуждать Лиза, когда дети засыпают, и мы вдвоем оказываемся в своей спальне. — Он, конечно, хороший, серьезный мальчик, но я все равно переживаю, чтобы не испортить. Вседозволенность — не есть хорошо.
— Ты сказала «вседозволенность»? — изо всех сил сдерживаю рвущуюся на лицо ухмылку. В груди ведь на одно это слово тысячами киловатт сердце заряжает. — Вседозволенность — это очень хорошо, Лиз.
— Боже… Артем… Ну, ты и вспомнил… — моментально задыхается она.
Когда ловлю в объятия, еще и вздрагивает.
— А ты не вспоминаешь? — выдыхаю ей в шею.
— Чарушин…
— Ладно, Чарушина… — хриплю, покусывая нежную кожу. — Похоже, самое время мне тебе делом напомнить… — подталкивая к кровати, четко о своих намерениях заявляю. — А к воспитанию детей вернемся после. Мы и так постоянно ими занимаемся. Дай перезагрузиться, пока спят.
— Хорошо, Тём… Давай… Давай перезагрузимся, любимый.
— Любимая, — довольно выдыхаю я. — Знаешь, что ты лучшая? На весь белый свет лучшая, Лиз. Моя.
— Это ты у меня лучший.
— Просто есть ради кого, родная… Для тебя хочу быть лучшим, — делюсь, как всегда, искренне. — Люто тебя, моя ты главная Чарушина. Никогда не остыну.
— И я, мой Чарушин… — шепчет, жарко прижимаясь губами. — Люто, Артем. Навсегда-навсегда.
— Навсегда.
Ерунда, что на дворе белый день. Едва наши тела сливаются, кажется, что солнце догорает. Весь мир меркнет и сжимается, оставляя нас в такой тесноте, что и дышать друг без друга невозможно. Перекачиваем кислород из легких в легкие.
Плывем на волнах безграничного блаженства.
Падаем, падаем, падаем… Чтобы в головокружительном подъеме взлететь высоко-высоко ввысь.
Туда, где уже давно все преграды прорваны. Туда, где все вершины накатаны. Туда, где и живет наша вечная любовь. Там распускаем крылья на полный размах.