47
Мира
Водительская дверь распахивается с оглушающим треском. Одно резкое движение, второе. Слышу только мат и рычание, похожее на рык дикого зверя... Поворачиваю голову, замечаю всполох пепельно-русых волос.
- Иди сюда, мразь!
Схватив за шиворот, Рома встряхивает Милоша. Тот кубарем выкатывается из машины прямо в снег. Больше ничего не вижу: пелена из снегопада превращает всё в размытые пятна.
Понимаю, что двери разблокированы, и дёргаю ручку. Мои руки замерзают в секунду, как только я оказываюсь на улице. Ещё через секунду я оступаюсь и падаю в снег, с глухим стоном сжимаю пальцы и прячу кулаки в рукава. Резкий крик Милоша заставляет обернуться.
Застываю.
Они уже на дороге. Красовский тяжело дышит, смотрит на Рому исподлобья. Его пальто распахнуто, съехало с одного плеча. Губа и подбородок уже разбиты. По ним стекает кровь и капает прямо на белую рубашку.
Рома стоит напротив Милоша. Его волосы всклокочены, красивое лицо бледное и мрачное. А в зелени глаз - самая настоящая ненависть.
- Думаешь, тебе стало бы легче, если бы вся моя жизнь переломалась? - рычит Ермолов. - Серьёзно так считаешь, Красовский?
Милош медленно вытирает кровь со рта, затем сплевывает.
- Легче, - хрипит он. - Ненавижу тебя. Ты не заслужил всего этого. И нихрена не ценишь то, что у тебя есть.
- Это ты, придурок, никогда нихрена не ценил всего, что у тебя было! - рявкает Рома. - А теперь остался с голой задницей и хочешь повесить всех собак на меня.
- Не было у меня ничего, - цедит Милош. - Отец меня всю жизнь ненавидел. И Маринку тоже. Лишение нас наследства было вопросом времени.
- Значит, надо было сразу послать его к чертям и начать жить без его бабок, ясно?! - орёт Ермолов. - И не пытаться примазаться к бабкам моего отца!
- Я вообще-то вкалывал, не забывай, - шипит Милош.
- Да что ты?! Вертеться у своих левых дружков в их невнятном бизнесе - это называется вкалывать? Лучше бы свое дело открыл и помощи у моего папаши в развитии попросил - он бы поддержал.
- Наверное, я не такой умный и смелый, как ты, Ермолов, - холодно хмыкает Милош. - А потом мои дела - это мои дела. Знаешь, хорошо у меня всё или плохо, мне всё равно по кайфу ломать тебе всё. И баб твоих вертеть на одном месте. А вот эта твоя особенно хороша - я сразу приметил...
Он коротким кивком указывает в мою сторону.
Ермолов рвётся к Милошу, хватает его за ворот рубашки.
- Не смей!
- Посмею... - хрипит Милош ему в лицо. - Ещё как. Не сейчас, так потом. Только что бы рожу твою перекошенную от злобы увидеть и запомнить на всю жизнь.
Всё... Резьба слетает.
Кулак Ермолова летит с ужасающей скоростью и врезается в челюсть Милоша. Тот распахивает глаза. Роняет голову к своему плечу, теперь алая кровь сочится на его рубашку ещё быстрее.
Чувствую, как мое горло перехывает от ледяного ужаса и липкой тошноты. Перестаю дышать и понимаю, что ноги не держат, и поэтому просто опускаюсь в снег. Тут же по телу бежит колючая волна дрожи, но мне не до этого - я сосредоточена на попытках справиться с резко нахлынувшей слабостью.
Ещё удар. Красовский не удерживается на ногах - секунда, и он летит в снег на обочине. Рома с рыком бросается к нему, подхватывает за воротник пальто.
- Вставай и дерись, придурок! Или ты только хорохориться умеешь?!
Рома приподнимает Милоша, и Красовский пользуется этим. Его бледное лицо искажается от ярости, он делает резкий удар ногой. Ермолов тоже летит в снег, кулак Милоша рассекает ему скулу. Секунда - и они уже оба скатываются в овраг с сиротливо торчащими по его склонам ветками кустов.
- Прекратите! Хватит! - пытаюсь кричать, но у меня получается только хрипло вопить.
Слезы льются по моему лицу. Рваным движением вытираю их, поднимаюсь на ноги и через глубокий снег бегу к парням.
Холод не дает нормально двигаться, но я все равно иду и ещё и стараюсь ускоряться.
Глухие звуки ударов, рык, месиво из снега и крови... Рома отталкивает Милоша, подхватывает за съехавший рукав пальто, бросает в сторону. Тот летит к дереву, ударяется о него спиной. Эта стычка становится всё опаснее... Смотрю на Рому: если Ермолов отделался парой царапин, то на лицо Милоша страшно смотреть.
Кажется, ещё один удар и...
- Стой! - повисаю на локте у Ромы. - Прошу тебя - хватит!
Ермолов застывает. Милош почти в отключке полулежит у заснеженных корней дуба. Он хрипит, тяжело дышит... При этом костерит Ромку на чём свет стоит. Даже пытается встать, но в итоге сдаётся. Рома смотрит на него, сжав губы в тонкую линию. В его зеленых глазах - что-то настолько острое, что даже мне не по себе.
- Прошу... - повторяю.
Рома поворачивается ко мне, и вижу, как его лицо меняется в один миг - в глазах исчезает острота, и лютый холод становится не таким колючим.
- Нужно отвезти его в больницу, - говорит он. - Или вызвать скорую.
- Я вызову.
Бросаю короткий взгляд на Милоша, торопливо пробираюсь через снег к машине Ермолова. Подхватываю телефон с сиденья, набираю номер экстренной службы.
Следующие два часа пролетают, как один миг. Больница, отец Ромы, визжащая в истерике Марина, влепившая Роме пощечину, на которую он совершенно никак не реагирует...
- Ничего серьезного, но подлатать, конечно, придется, - заключает врач, выходя из палаты Милоша.
Марина плачет. Владимир хмурится и пристально смотрит на сына.
- Он знал, на что идёт, - бросает Рома. - Я предупреждал его, что он доиграется.
- Пусть так. Однако теперь я окончательно понял, что вы с Милошем не можете спокойно жить рядом, а значит...
- Ч-что? - Марина испуганно вскидывает заплаканное лицо. -... Это значит?...
- Я отправлю вас с братом учиться и работать в другую страну, Марина. - Ермолов-старший чуть прищуривается. - Обеспечу вам необходимое, но и от вас буду ждать отдачи.
Марина удивленно хлопает глазами, переваривая новую информацию, а Рома... Рома просто берёт меня за руку и уводит за собой.
Мы спускаемся вниз, садимся в его машину. Не сопротивляюсь - какое там в таком-то состоянии. Ермолов отвозит меня домой. Всю дорогу мы молчим - да и какие разговоры, толком и говорить не могу от шока после произошедшего. Когда подъезжам в наш ночной двор, мне кажется, будто я за эти несколько часов успела слетать на Луну и вернуться... И да, я все ещё в платье, в котором была на ужине... Только выглядит оно уже совсем ненарядно. А ещё в нём дико холодно.
Выхожу из машины, Ермолов следует тенью за мной. Заходим в подъезд, поднимаемся на нужный этаж. Мне так не терпится увидеть сестру - она все изволновалась... Я, конечно же, уже сообщила ей, что еду домой...
Подойдя к квартире, застываю. Ухватываюсь за ручку двери и, не поворачиваясь, говорю:
- Спасибо за помощь.
Мне так много хочется сказать, но... Я не знаю как и что. Да и голова сейчас совсем не соображает. Однако особые слова и не понадобились. Ведь... Вздрагиваю, как чувствую его прикосновение к моей руке. Он подходит ближе, и мне кажется, будто меня окутывает дуновение горячего ветра.
Ермолов, подхватив меня под локоть, разворачивает к себе и прижимает к груди. Онемев, растерянно хлопаю глазами. Но напряжение уходит почти сразу. Так хорошо и знакомо у его твердой груди, в его сильных руках...
- Прости меня, - шепчет мне в волосы. - Умоляю, Мира. Прости.
Мои губы сами расплываются в улыбке. Прикусываю губу, закрываю глаза... И обнимаю Рому.
Эта секунда меняет всё. Он только крепче прижимает меня к себе, утыкается носом мне в макушку, целует. Отстранившись, обхватывает мое лицо руками... Смотрит на меня так долго, будто бы не видел сто лет. А я смотрю на него и... Не могу удержать улыбки. И слез, которые уже бегут по обветренным на морозе щекам.
- Уже простила... - роняю я.
Он целует меня, и я отвечаю на этот поцелуй. Меня буквально распирает от счастья. А через десять секунд мы слышим хруст ключа в двери.
Услышав нас из квартиры, Улька выбегает в подъезд. Она орёт от радости, обнимает меня, расцеловывает. Спустя десять минут мы уже сидим на кухне: пьем чай, разговариваем...
Рассказываю сестре всё, что произошло. Уля слушает, распахнув рот. Рома почти ничего не комментирует и не добавляет. Он вообще почти ничего не говорит. Просто сидит за столом, едва заметно улыбается и не спускает с меня взгляда - такого теплого и любящего, что я нутром чувствую это тепло, и тоже не могу не улыбаться.
- Так, я пойду. В магазин сбегаю, а то чай - это всё хорошо, а вот с ужином у нас как-то не очень, так что... Ну, в общем. Я... Пойду...
Явно спеша оставить нас наедине, сестра быстро накидывает пуховик, натягивает шапку и вылетает из квартиры. На некоторое время мы с Ермоловом остаемся одни. И... он вдруг не может наговориться со мной. Кажется, будто плотину прорвало. Он рассказывает мне всё-всё, говорит так искренне, с таким переживанием, что мне самой передается его боль. Просит прощения, и я прощаю. Признается в любви, и я признаюсь в любви в ответ.
Осыпает мое лицо и руки поцелуями, обнимает, прижимает к себе. А я целую его в ответ, обнимаю и прижимаюсь к его груди, растворяюсь в его сильных руках. А ещё, тихонько прикрыв глаза, улыбаюсь. Мне кажется, что я самая счастливая на свете.