20

Захлебнусь, если не сделаю ЭТО прямо сейчас.

© Юния Филатова

Юния Филатова: Доброе утро, Илья! Ты уже был на СТО? Что сказали? Сколько будет стоить покраска? Я все оплачу. И не смей отказываться! Я полночи не спала. Переживала, что разбила чужую вещь.

К последнему предложению есть вопросы. Называть мотоцикл вещью — определенно, неправильно. Но суть ведь не в том, чтобы правильно подбирать слова. Суть в вине, которую я испытываю. И налипающих на ней, словно растопленная смола, волнениях.

После того откровения, что неожиданно случилось между мной и Ильей Нечаевым в прошлый четверг, он вдруг стал приезжать к моему подъезду каждый вечер. Ничего важного мы не обсуждали. Можно сказать, вообще не разговаривали. Он даже не объяснял, зачем появляется. Просто делал короткий вызов на мой номер. Я выглядывала в окно, чтобы убедиться, что он внизу. Переодевалась в экипировку и спускалась.

Если первый шок, когда я вернулась домой в мотокостюме, родители еще как-то пережили, то все последующие выходы их вынуждали едва ли не с крестом в дверях стоять.

— Выпей воды, дочка, — выдала мама в один из таких вечеров, пытаясь всучить мне стопарик.

— Зачем? Я не хочу пить.

— Это святая вода.

Пусть Бог простит, но я рассмеялась. Без комментариев опрокинула исцеляющую жидкость в себя и, подмигнув папе, выскочила из квартиры, чтобы, как говорят родители, «оседлать дьявольскую машину» и «нестись навстречу смерти».

На самом деле я была очень острожной и старательной ученицей. Управлять мотоциклом удавалось все лучше.

Но вчера молчаливый и угрюмый Илья вдруг выдал прямо в пути:

— Насчет «обкатки»… Извини за эти слова.

«А тебя что конкретно интересует? Вспоминает ли Ян тебя? Ну рассказывал как-то, что тебя трудно было уложить. И что ожидания нихуя не оправдались. Худший трах в его жизни. Соррян за прямоту, зая. Хочешь на обкатку ко мне? Я не против блондинок…»

Вспомнив это, я потеряла равновесие. Илья не успел отреагировать. И мы упали.

Благо скорость была небольшой.

Но…

На боку сверкающего совершенством байка появились уродливые сколы и царапины.

Илья Нечаев: Да ничего ты не разбила. Только краску содрали. Поправимо. Еще не занимался вопросом. Только проснулся. Ты сама как? Нога не болит?

Болит. Всю ночь к припухшему колену прикладывала лед. Но ему в этом признаваться не хочу.

Юния Филатова: Нет. Все в порядке. Сообщи мне, когда узнаешь, сколько будет стоить устранение неровностей и покраска.

Илья Нечаев: Ты на работе?

Зачем он спрашивает?

Мне мгновенно становится неудобно. Подумает ведь, что шататься и трепаться по телефону в рабочее время для меня — норма.

Юния Филатова: Да. Но у нас перерыв на кофе.

Илья Нечаев: Приятного.

Юния Филатова: Спасибо. Вернусь к делам. Сегодня возвращается Ян Романович. Я должна предоставить план оптимизации себестоимости, над которым все эти дни трудилась. Очень волнуюсь.

Намеренно называю старшего Нечаева по имени-отчеству. Не хочу, чтобы Илья думал, что питаю относительно его брата какие-то иллюзии. Особенно после того, как расплакалась перед ним, разоткровенничалась, а после просила не говорить Яну, что заявление писала не я.

«То, что он за эти пять лет не состоял ни с кем в серьезных отношениях — ничего не значит», — повторяю себе в тысячный, если не миллионный раз.

Меня это ни черта не радует!

Вообще никаких эмоций эта информация не вызывает!

Пофигу на подтверждение того, что Нечаев за годы не изменился.

Конечно, нет. С заями нет нужды встречаться. Их можно менять каждый Божий день!

Илья Нечаев: Удачи.

Не отвечаю больше. И не потому, что снова расстроилась… Просто реально пора вернуться к работе.

Просматривая план, который уже, кажется, знаю наизусть, попутно мысленно прокручиваю полученные от Яна данные и все, что узнала непосредственно на производстве.

У меня теперь есть альбом с автомобильными комплектующими. Какие-то схемы распечатала из сети. Но большинство деталей от руки нарисовала. Очень старалась запомнить их по внешнему виду и хотя бы в общих чертах понять принцип работы.

Пролистывая альбом, отмечаю особенность: не на всех частях есть фирменный значок «Brandt». Интересно, почему? Имеет ли это какое-то значение?

«Ладно, неважно», — отмахиваюсь так же мысленно.

С подсказками Яна мне удалось уменьшить себестоимость модели на тысячу семьсот семьдесят долларов. Это хорошая цифра. Я провела опрос среди специалистов. Некоторые из них очень даже удивились.

— Как тебе удалось это сделать?

Умолчала, что сам начальник отдела мне и помог, дав четкое понимание, на каких статьях нужно сосредоточиться.

«Brandt… Brandt… Brandt…» — продолжает крутиться у меня в голове.

Может, и глупость, конечно… Но я звоню в отдел снабжения.

— Доброе утро! Меня зовут Филатова Юния Алексеевна. Я из планово-экономического отдела.

— Здравствуйте! — рявкают на том конце провода. — Колесникова на связи. Чем могу быть полезна?

Надо ж было попасть на того самого специалиста, которого каждый день обсуждают Марина-Арина.

Наслышана, как говорится. И сама Колесникова, не утруждаясь назвать своего имени, это, конечно же, понимает.

Глушу просыпающийся синдром самозванца. С размаху насмерть.

Прочищаю горло и тем же деловым тоном продолжаю беседу.

— Я сейчас занимаюсь оптимизацией себестоимости.

— Начинается!

В груди что-то дрожит, но я заставляю себя сохранять мнимое спокойствие.

— Что значит «начинается», простите? Это распоряжение Яна Романовича.

— Продолжайте!

— Мне нужно узнать, откуда нам приходят комплектующие?

Колесникова самым неприятным образом хмыкает.

— Какие именно, милочка? У нас их знаешь сколько?!

Сжав челюсти, прикрываю динамик, чтобы обратиться к Марине-Арине.

— Как зовут Колесникову?

Кукушки наши морщатся, будто в кабинете завоняло. Причем синхронно. Обменявшись взглядами, так же в унисон с издевкой растягивают имя-отчество несчастной.

— Лукреция Петровна, — выдаю в динамик с чуть большим нажимом, чем того требует ситуация. Марина-Арина окончательно все свои дела бросают и, вероятно, впервые за все время с интересом прислушиваются к тому, что я говорю. — Я звоню вам по серьезному вопросу. В рабочее время. По служебному телефону. Прошу вас относиться ко мне с уважением. Я никакая не «милочка». Представилась, в отличие от вас, должным образом. Если не запомнили, переспросите. Все прочие уничижительные обращения оставьте для своей жизни вне работы. На вас уже готовят коллективную жалобу в профсоюз. Мне бы не хотелось быть среди тех, кто поставит росчерк под документом, который сломает вам карьеру. Хорошего дня!

— Очуметь, — протягивают Марина-Арина, когда я резко опускаю трубку и, сердито откинув волосы, гордо направляюсь к своему рабочему месту. — Вот это ты… Вы… Ее! Умничка!

— А что, правда? Готовится какая-то коллективная жалоба? — вскидывается Ирина Викторовна.

— Я тоже не в курсе! — выпаливает Аллочка. — Хочу подписать!

— Мы все подпишем! — заключает Римма Константиновна.

У меня в груди сердито тарабанит сердце, но вместе с тем становится неловко, что всполошила весь отдел.

— Это я придумала, — признаюсь глухо.

Все замирают. А пару секунд спустя, когда мое лицо уже приобретает пунцовый цвет, разражаются хохотом.

— Молодец, конечно, Алексеевна!

— Я от тебя не ожидала.

— А идея-то хорошая!

— Эта Колесникова, знаешь, скольких задолбала?!

— Не, ну ты огонь, Юния Алексеевна!

В этот миг пространство разрывает пронзительная трель телефонного звонка.

Коллеги притихают. Аллочка снимает трубку. Вижу, как расширяются в изумлении ее глаза.

— Тебя, — шепчет она мне, прикрывая рукой динамик. — Колесникова!

«Че-е-ерт…» — проносится у меня в голове.

Вот это я сейчас выслушаю!

Но… Делать нечего.

Поднимаюсь. Подхожу.

— Слушаю.

— Юния Алексеевна, — обращается Колесникова совсем другим тоном. Я даже сомневаюсь, что это тот же человек, с которым я говорила пару минут назад. — Так какие именно комплектующие вас интересуют? Звонок прервался. Должно быть, что-то со связью.

— Да, наверное, — поддерживаю ее выкрутасы. — Спасибо, что перезвонили, Лукреция Петровна. Меня интересует, откуда нам поставляют такие детали, как, например, коленчатый вал? Радиатор охлаждения? — первым делом называю те, которые идут с маркировкой «Brandt».

— Из Германии. Эти детали изготовляют на мощностях нашего концерна.

— Поняла, — уронив это слово, кусаю губы. Но мысль свою раскручиваю. — А что насчет электронного блока управления?

— Италия.

— Они там и производятся? — теряюсь я. — Просто, будучи на заводе, я видела, что на ЭБУ серийный номер и надпись «Made in Japan». Та же ситуация с турбиной двигателя. Так где все-таки их производят?

— Вот это ты, Алексеевна, глубоко копнула, — шепчет Алла, в то время как в диалоге с отделом снабжения возникает пауза.

— Ну, вероятно, в Японии, раз написано… — протягивает Колесникова неуверенно. — Я отвечаю за договор. Своевременное его исполнение. Надлежащее качество комплектующих. Я не могу быть в курсе того, где конкретно изготовляются детали. Насколько я знаю, Италия снабжает турбинами и ЭБУ весь наш концерн. Собственно, связь с ними изначально через Германию налаживалась.

— Хорошо, Лукреция Петровна. Я поняла. Спасибо за информацию.

— Обращайтесь, — брякает Колесникова, прежде чем я во второй раз желаю ей хорошего дня и отключаюсь.

— Поверить не могу, что ты с этой язвой нашла общий язык, — выдыхает Римма Константиновна.

Остальные поддакивают и продолжают развивать тему с коллективной жалобой в профсоюз. Я не обращаю внимания. Вернувшись за стол, берусь за проверку полученной информации. Нахожу японский завод, производящий автомобильные комплектующие, которые у них закупает Италия и реализует по Европе.

«Да тут же наценка… Охренеть столько!» — прорезает мой запревший мозг логическая догадка.

— Почему на это не обратили внимания раньше? — спрашиваю у Риммы Константиновны.

— Наверное, потому что так работает большинство других автомобильных концернов.

— Но… Это же необоснованное расточительство! В чем проблема — заключить договор с Японией и наладить прямые поставки? Через то же море?

— Я не знаю, — равнодушно пожимает плечами женщина. — Наверное, это не так просто, как кажется.

Возможно. Но я все равно должна поднять этот вопрос перед Яном.

Ближе к одиннадцати внутри меня словно какой-то переключатель срабатывает. Вроде причин для беспокойства нет, а меня разбирает сумасшедшее волнение. И чем ближе к часу Х, тем оно яростнее.

Все из-за Яна.

Я не только переживаю, что ему снова не понравится мой план. Но и… Предвкушаю нашу встречу. Захлебываюсь безумнейшим восторгом! Четверо суток не виделись, а кажется, что снова в годах эта разлука исчисляется.

«Не смей радоваться!» — ругаю себя.

Сейчас пойдешь к нему… Отчитает, как обычно! Посмотришь потом, какой дурой была!

И все равно, несмотря на отрезвляющие факторы, едва часы показывают без четверти двенадцать, собираю документы и, с трудом сдерживая волнение, лечу к лестничной клетке, чтобы спуститься на этаж руководителей.

Каким же болезненным является сообщение заи Лилечки:

— А Яна Романовича нет.

— В каком смысле нет? — выдыхаю почти возмущенно.

На самом деле крайне растерянно.

— Так задерживается он. В Германии, — пожимая плечами, с любопытством изучает меня. — Вам не сообщили? Бедняжка. Бежали зря. Ну… — насмешливая ухмылочка. — В следующий раз звоните, что ли…

Господь Вседержитель! Кто бы знал, каких сил мне стоит сдержаться, чтобы не треснуть эту секретутку папками по голове!

— Что это там?

— Где?

Едва Лиля оборачивается, чтобы посмотреть, куда я указываю, быстро опускаю палец в чашку с ее кофе и, убедившись, что напиток не горячий, опрокидываю его ей на юбку.

— О! Боже мой! — выдаю со всем драматизмом, когда девушка подскакивает на ноги. — Прошу прощения, Лилия! Мне, правда, так жаль. Вы себе не представляете! Я оплачу химчистку.

— Не стоит, — шипит, пытаясь справиться с помощью салфеток.

— Нет уж, позвольте, — настаиваю я.

У бедной девушки просто нет шансов против моего натиска. В конце концов, заставляю ее переодеться в брюки и ухожу с ее чертовой юбкой, как с боевым трофеем.

Ума не приложу, что дала мне эта злобная месть!

И ведь не успокоилась же… В уборной меня накрывает самая настоящая истерика.

Все потому, что… Я вспоминаю ту восемнадцатилетнюю дурочку, которую внезапно бросил парень. Нечаев ведь тогда так же исчез. Сначала вроде как ненадолго. А потом… Навсегда.

Хватаясь за пьедестал раковины, рывками дышу.

Сердце от натуги раскалывается. Распадается на осколки.

По рукам будто бы кровь струится. Вскидываю их вверх. Визуально убеждаюсь, что сухие и чистые.

Дышу все громче. На разрыв.

Где ты? Где ты? ГДЕ ТЫ?!

Как так можно? Как можно?! Разве МОЖНО?!

Зачем ты приезжал? ЗАЧЕМ?!

Шум голосов заставляет меня заскочить в одну из кабинок. Закрывшись, обхватываю себя руками. Отдаюсь ознобу, как электроимпульсам.

В воздухе пахнет… Кровью. Горем. Трагедией. Смертью.

Юния Филатова: Почему ты не предупредил, что задерживаешься?

Сама не соображаю, когда отправляю это сообщение Яну. Осознаю свой поступок как свершившийся факт. Смотрю на набранный текст, пока рядом с ним не появляются галки о прочтении.

Поздно. Понимаю, что поздно, но все равно редактирую «ты» на «вы». Трясущимися пальцами поправляю окончания глаголов.

Это не спасает.

И даже отправленное вдогонку: «Добрый день, Ян Романович!»

Ответа нет.

НЕТ ОТВЕТА!

Слезы заливают мое лицо. Я отчаянно кусаю губы. Понимаю, что не справлюсь. Захлебнусь, если не сделаю ЭТО прямо сейчас.

Вытряхиваю на кафель содержимое косметички, которую взяла с собой в уборную, уже зная, что воспользуюсь. Шорох, стук, звон… Подхватываю опасную бритву, раскрываю и, раздвинув ноги, резким движением совершаю надрез на внутренней поверхности бедра. Совсем крошечный. Неглубокий. Просто чтобы почувствовать отрезвляющую боль и увидеть кровь.

Пока капля скатывается, выравниваю дыхание. Постепенно удается унять и дрожь.

Привожу себя в порядок. В полном отрешении возвращаюсь к работе.

— Ты знал, что Ян задерживается? — сухо интересуюсь вечером, когда Илья сдвигается, чтобы уступить мне место за рулем.

— Нет. Он мне не говорил.

— Странно.

Не верю ему. Злюсь. Но пытаюсь этого не показывать.

— Знал только отец.

— И теперь что?.. Когда вернется?

Черт… Не могу не спросить!

— Вроде как в среду.

Сглатывая, убеждаю себя, что возможность дышать с этой новостью никак не связана.

Сердце по всему телу колотится. Развалившись на мелкие частицы, свирепо пульсирует в каждой гребаной клетке.

— Не в курсе, что случилось? Из-за чего эта задержка?

— Нет. Не в курсе, — бубнит раздраженно, явно увиливая от ответа. А посмотрев мне в глаза, будто сдается: — В последний раз когда говорили, показалось, Ян чем-то обеспокоен. Или даже… Расстроен. Хер знает. Я спросил, что не так. Он от ответа ушел.

Оглушающий гонг. Кусочки сердца, словно стадо диких зверей, сбегаются на место. Со всей дури друг в друга врезаются. Разбиваясь, слепляются в одну кровавую массу. Принимаясь отрывисто и болезненно пульсировать, общим хором выдают какофонию бешеных звуков.

— Это связано с работой? Или…

— Я не знаю, Ю! — повышает голос, вспылив. — Я, блядь, правда, не знаю! Спроси у него напрямую.

— Он на мои сообщения не отвечает!

— Странно… — удивляется.

— Угу. Особенно если учесть то, что сам писал: «Если возникнут вопросы, звоните».

— Ну так, может, позвони.

— Нет. Не буду.

Иначе… Если не возьмет трубку, я себя не соберу потом.

Сев на мотоцикл, стараюсь забыть о Яне. Мысленно возвращаюсь к тому времени, когда его просто не было… Точнее, не было возможности ждать его.

— Ты молодец, — хвалит Илья, когда прощаемся у подъезда. — Быстро учишься.

Поймав в окне силуэт отца, со вздохом закатываю глаза.

Заставляю себя рассмеяться.

— Если бы не эти ужасные царапины, я бы поверила.

— Нет, правда, Ю… — протягивает «второй» Нечаев тише. Отводя взгляд, добавляет: — Мы же оба знаем, почему ты вчера потеряла управление. Это я, дурак, виноват. Нужно было подождать со своими извинениями.

— Так. Ладно. Мне пора!

— Ян прав… Я вел себя как обиженный пиздюк. Мне было больно, признаю! И не только из-за заявы. А из-за того, что ты вообще… Блядь… Что ты посмела бросить брата! Вышла замуж! Ну и остальное… Знаю, дело не мое! Но я не понимаю, как так можно?! Это же Ян! Это Ян!

Не знаю, чего Илья добивается… Что именно он хочет услышать в ответ… Что способно его успокоить… Не знаю!

У меня не осталось ресурса, чтобы хоть как-то отреагировать на этот эмоциональный взрыв. Поэтому я просто молчу. А потом желаю Илье спокойной ночи и ухожу.

На силе воли без каких-либо всплесков протягиваю так до среды.

В среду же… В девять сорок до меня доходит информация, что Нечаев в офисе. А еще через десять минут, за которые мое сердце успевает с километр ухабистого пути преодолеть, он вызывает меня к себе.