56
Моя девочка. Моя неземная Одуван. Моя Зая.
© Ян Нечаев
Еще один, блядь, героический выход на поле, и пациент готов. К вечеру того же дня в бедре режет и жжет с такой, сука, интенсивностью, что добраться ровным шагом до кровати стоит зверских усилий.
Противовоспалительное и обезболивающее на трое суток. Относительный покой. Какие-то, мать вашу, чудо-пластыри… Не стихает.
Тяжело оставлять Ю. Крайне тревожно. Но возможности тянуть дальше с обследованием нет.
Результаты по тестам неутешительные — трещина в титановой пластине, ее частичное смещение, острое воспаление окружающих тканей, экстренная необходимость ложиться под нож.
Сука…
Прискорбно. Но что поделать, если других вариантов нет.
Хорошо, кости целые. И слава Богу, не обнаружено проблем с металлоконструкцией в позвоночнике. Все-таки за последние месяцы позволил я себе немало.
Сука… Снова операция.
Настраиваюсь.
Учитывая анамнез, понимал ведь, что рано или поздно потребуется новое вмешательство. Ничего сверхъестественного не происходит.
В этот раз ограждаю от переживаний всех близких. Никого не оповещаю. Даже отцу не говорю. Заверяю, что по здоровью все нормально и, мол, задерживаюсь в рабочих целях.
В клинике меня каждый второй специалист знает. Виной тому не столько мои травмы, сколько умение находить общий язык с людьми. Не думаю, что мой случай какой-то прям уникальный. Медики здесь повидали всякого. Но я валялся у них исключительно долго. И в последующие годы строго по плану проходил все осмотры. Как не претило, советовался, когда садился снова на мотоцикл, когда вводил в тренировочную программу новые упражнения, и каждый гребаный раз, когда в теле возникали какие-то нетипичные ощущения.
Спокойно договариваюсь о хирургическом удалении рухнувшей пластины и крепивших ее штифтов. Операцию готовят на утро третьего дня моего пребывания в Германии. Вечером второго, после всех полагающихся обследований, стою у себя в палате и настраиваюсь на разговор с Юнией. Уже знаю, что придется проваляться здесь около пяти дней. Даже если продолжу прикрываться работой, новые шрамы не скрыть. Пытаюсь решить, что скажу ей, чтобы остаться в своей силе. Торгуюсь с совестью, которая требует исключительной честности. Против своей воли взращиваю мужественность, которая никак, сука, не идет на уступки и не позволяет дать Юнии даже представить себя на больничной койке.
А потом…
Ю присылает фотографии, и все летит к черту.
Полагал, все самое сложное в этой жизни уже прошел. Думал, абсолютно все способен выдержать.
Ошибался.
В ту секунду, когда вижу, что спрятано под татуировкой зайки на запястье Юнии, мой мир раскалывается пополам. Раскалывается точно по линии моей грудины, как ствол дерева, в которое влетел мощнейший заряд молнии. И никакой титан не способен сохранить организм в целостности. Хоть всего меня в него закуйте, как я отлил свою гранатовую пулю, не выстою.
У человека есть душа, а значит, существуют и слабости. Моя — девочка с глазами-океанами.
Моя девочка. Моя неземная Одуван. Моя Зая.
В какой момент тебе было настолько больно? Когда?!
Почему я не знал? Почему не был рядом?
«Всегда помни, кто ты…»
Я добро. Я вера. Я правда. Я сила.
Я титан.
Я выдержал муки ада. Я поднялся, когда большинство не верило. Я прошел все уготованные круги. Я был в самом центре преисподней.
Но именно сейчас за расколовшейся грудиной поднимается вой. Рыдает пацан, которому я запрещал скулить по себе. Я ненавижу жалость! Но, мать вашу, как мне жалко свою девочку. Захожусь во внутренней истерике. Захлебываюсь этой солью. Сотрясаюсь.
Зая, меня, блядь, такие черти ломали… И ни один не сломил.
А ты сломала. Раздробила на микрочастицы.
Последнее спокойное движение — откладываю телефон на тумбочку. Не запускаю его в стену просто потому, что из-за изображений, которые он сейчас транслирует, в развалинах моего нутра поднимается волна мучительного трепета.
Господи… Дай силы… Дай…
Сгорбившись над койкой, вцепляюсь пальцами в матрас. Дышу громко, надсадно, резкими рывками.
Зая… Юния… Ю…
Боль захлестывает. Забивает кровью по глотку. Она клокочет там, заставляя издавать тяжелые, хриплые, мычащие и булькающие звуки.
Господи… Дай силы… Дай…
Полноценно думать не могу. После взрыва утрачена нейронная связь в организме, который я вроде как наделен властью контролировать.
Все нервы перебиты.
В сознании какие-то обрывки. И слоги эти — лишь части всех производных имени моей Ю.
Моей Ю. Моей. МОЕЙ.
Когда нарушены все контакты внутри тела, крайне остро ощущается петля на шее. Петля от цепи, которая связывает с Юнией.
Господи…
Снова холодно, как пять лет назад. И одуряюще пахнет кровью. С опозданием понимаю, кому эта кровь принадлежит.
Зая… Юния, Ю… Девочка моя…
Я не справляюсь.
Мертвую тишину палаты оглашает звериный рев. И тянется он, нарастая, пока из глаз не проливается соль. Прежде чем в бокс влетает медперсонал, успеваю с грохотом опрокинуть высокую металлическую койку и сорвать какие-то трубки.
— Ян… — протягивает одна из сестер, не скрывая потрясения.
Конечно. Такого ведь от меня здесь не видели даже в самые трудные периоды.
Мазнув по лицу ладонями, с самым невозмутимым видом оборачиваюсь. Упирая руки в бедра, сорванным голосом выдаю:
— Мне нужно столько доз обезболивающего, чтобы хватило на тридцать шесть часов. Я лечу домой.
— Но… Завтра операция. Мы не можем вас отпустить.
— Это не обсуждается. Я уйду из клиники, даже если мне придется лезть в окно.
Четвертый этаж, блядь.
Но я на таком взводе, что это реально не ощущается проблемой.
— Ян…
— Во мне нуждается родной человек! — утратив терпение, резко перебиваю я. — Сейчас, — акцентируя жестко, задействую все доступные интонации убеждения.
Через двадцать минут уже еду в аэропорт. В надежде успеть на рейс, безбожно нарушаю. Безбожно, но уповаю, что Он со мной.
Господи… Прости… И защити…
Господи… Дай силы… Еще дай…
Перед мысленным взором образ Юнии встает.
Господи… И ей дай… Береги, пока я далеко… Береги…
Для Ю подбираю слова. Подбираю так долго. Пацан внутри до сих пор рыдает. Пишу Юнии, когда осознаю, что никакие «подходящие» слова не придут. Просто пишу, не спрашивая, что это за шрам, и когда сделан. Разве такое обсуждают на расстоянии в тысячи километров? Нет. Надо глаза в глаза. Узнаю у Ю лишь, где она. Даю понять, что уже в пути, и скоро буду рядом.
Как обнять ее хочется. До хруста. До остановки сердца. До потери, блядь, гребаного пульса.
Услышать голос. В глаза посмотреть. Не отпускать никуда и никогда.
Ян Нечаев: Только, пожалуйста…
Какое, к херам, «пожалуйста»?!
А как еще просить?
Я не знаю, что думать!
«Дождись, Ю. Не убивай меня», — Богом передаю.
Юния Филатова: Все в порядке. Я буду тебя ждать, Ян.
Что еще написать? В какие слова свои чувства вместить?
Люблю? Не закрывает.
Ян Нечаев: Дверь запри.
Последнее, что отправлю. Откидываясь в кресле, готовлюсь к самому длинному пути в своей жизни.
«Десантник бежит сначала сколько может, а затем — сколько нужно…»
Какая нога? Какая пластина? Какая боль?
Мне еще бежать и бежать.
Я не думаю. Не додумываю что попало. Прикрывая веки, коплю силы и молюсь.
Около трех часов в воздухе. Три часа ада, которые тянутся, словно вечность.
Одесса встречает грозой и проливным дождем.
Ловлю первого попавшего таксиста, который соглашается ехать в лес. Нет времени на то, чтобы заезжать домой и брать свой транспорт.
Машину начинает носить по размокшей дороге за девятьсот метров до охотничьего домика. Да и видимость из-за усилившегося дождя пропадает напрочь.
— Дальше никак. Простите, — выдает сердобольный таксист. — Могу предложить вам зонт?
Молча мотаю головой, расплачиваюсь и выхожу под ливень. В момент промокаю. Кожанка не спасает — распахнута. Вода бьет по груди, мигом утяжеляет футболку и джинсы, проскальзывает холодными струями по затылку за шиворот, точится дорожками по спине.
Ерунда. Зато не зачерствею.
Продираюсь сквозь чащу, потому что идти по поплывшей дороге невозможно.
Обрушивающиеся на лес зловещие раскаты грома. Беспроглядная дождевая стена. Цветущая сырость, запах прелой травы, яркий аромат сосен.
Иду. Иду без остановок.
Болезненная пульсация в бедре. Повышенная температура тела, которую не сбивает даже холод. Инфекция любви, веры и преданности по венам. Сердце навылет.
Иду. Иду без остановок.
Что такое гроза? При необходимости, ради Ю, я бы и океан переплыл.
В сумке есть обезбол. Обеспечили, как просил. Но я не могу тратить ни минуты. Прихрамывая, продолжаю двигаться. Агония плоти отвлекает от той агонии, в которой бьется душа.
Я не знаю, сколько времени у меня уходит на дорогу. Просто иду, пока не оказываюсь перед дверью в дом.
Стучу. Раз семь в деревянное полотно долблю.
Не открывает.
Вдох. Выдох.
Пульс с перебоями. В глазах вспышки. В сознании помехи.
Бросаю сумку на деревянный настил. Потерянно оглядываюсь.
Вдох. Выдох.
Моргая, бесцельно смотрю на развернувшуюся непогоду.
Вдох. Выдох.
Секунда, две, три… И меня охватывает ужас, который запускает работу гребаного воображения.
Разворачиваясь, высаживаю дверь.
Решительно пересекаю прихожую. Сразу же направляюсь в спальню. Шаги тяжелые, но удары сердца тяжелее. Выбиваю торопливым ритмом по паркету, пока не вижу Юнию.
Она стоит у окна. Оборачивается на звук, словно встревоженная птаха. Я резко замираю, чтобы сильнее не напугать.
Так и стоим, разделяемые пространством комнаты, где в прошлом столько важных ощущений вкусили. Полумрак не позволяет видеть глаз. Даже черты лица не разглядеть. Силуэты — все, что у нас есть. Но этого достаточно, чтобы рвалась на лоскуты душа.
Шумно дышу. Грудь ходуном ходит.
За секунды слепну.
Нагрузка на плечи, спину, всю опорно-двигательную… И упал бы, как тогда, пять лет назад, когда толпой на колени ставили. Но я не могу себе этого позволить. Должен оставаться в своей силе. Теперь ради нее.
— Ты раньше, чем обещал… Я не слышала… Как вошел? Стучал?..
Что-то говорит, я не разбираю слов.
Судорожно дыша, борюсь с сотрясающими нутро немыми рыданиями. Слез нет, но то, что чувствую, гораздо хуже.
Вдох. Выдох. Плечи назад до щелчка.
Шагаю вперед. Целенаправленно движусь, пока не оказываюсь прямо перед Ю.
Девочка моя… Какая же ты маленькая…
Откинув голову, задирает лицо, чтобы столкнуться со мной взглядом. Здесь, у окна, уже достаточно света. Особенно когда молния сверкает. Но я не сразу осмеливаюсь показать залитые болью глаза. Смотрю вниз, в просвет между нашими телами.
— Ты же весь мокрый… Нужно раздеться и согреться… Я… Я пыталась развести огонь в камине… Но у меня не получилось…
— Спроси меня, — хрипом надсадное дыхание подгоняю.
— Что?
— То, что всегда спрашиваешь.
Тишина.
И я поднимаю веки, чтобы показать глаза.
Вздрагивая, Юния с рваным вздохом прижимает к губам ладонь.
— Больно? — шелестит с дрожью.
— Пиздец как, — признание, после которого еще труднее стоять на ногах. Меня снова колотит. Я не владею ни дыхалкой, ни мимикой. Сиплю перебитыми нотами: — Ты что натворила, Зай? М? — в последнее, закусив губы, всю ту необузданную нежность, что топила сегодня, вкладываю.
Ю всхлипывает и начинает плакать. Но влагу почему-то стирает с моего лица. На первом прикосновении ее теплых пальцев содрогаюсь и ненароком отшатываюсь. Сцепляя зубы, возвращаюсь. Дрожащими ладонями деликатно перехватываю ее руки. Отвожу от своего лица, чтобы посмотреть на запястья.
— Под татуировкой его не видно, — бормочет Ю, продолжая всхлипывать. Прижимаю к изображению большой палец и ловлю извилистый рубец. Не получается даже до края довести — прикрывая веки, мучительно стону. — Я жалею, Ян… Я та-а-ак жалею… Сразу же, как рубанула по венам, пожалела… — рыдает все громче и отчаяннее. — Это ошибка… Моя боль… Моя слабость… Каждодневное напоминание о том, что ад существует!
Я, блядь, не общался с ней по видео, дабы она не увидела весь больничный мрак, которым не впервой приходится пропитываться мне. Берег, дурак, не подозревая, что у нее самой тьма за душой.
И понимал ведь, что Ю еще что-то скрывает. Чувствовал, что движет ею нечто нездоровое, когда выбирает жизнь с адреналином. И в один момент я почти нащупал источник ее беспокойства.
Та самая секунда ужаса, когда за руку ее схватил.
Ю сбежала, пошла в обход, и я позволил. Дал еще время. Подсознательно сам готовился. Ждал какую-то исповедь. Хотел, чтобы открылась.
Она открылась. И этой правдой меня убила.
Так обнять ее мечтал, а теперь боюсь прикоснуться.
Боюсь, но должен.
Мне ведь еще бежать и бежать.
Свесив голову, касаюсь лбом ее головы. Тяжело дыша, перебираю пальцами рукава толстовки, пока не достигаю плеч. Мгновение поглаживаю.
А потом… Притягиваю и сжимаю так крепко, что буквально вдавливаю себе в грудь. Она тут же обнимает в ответ, словно только этого и ждала. Ничего больше.
Я хриплю и кашляю. На самом деле это скопившийся кисель боли выходит. Пока Ю, отчаянно вжимаясь в меня, рыдает, то ловлю равновесие, то теряю. Но ее держу. Держу. Не имею права рухнуть.
— Тебе не нужно передо мной оправдываться, родная. Но я бы хотел все знать. Почему ты это сделала? Когда?