Глава 96: Нежность на ледяном троне

Московская зима в этом году казалась вечной тюрьмой. За огромными панорамными окнами завывала метель, тяжелые хлопья снега с глухим стуком бились о бронированное стекло, словно неприкаянные души, молящие о входе. Но внутри главной спальни поместья Лебедевых царила иная стихия. В массивном камине из темного мрамора яростно плясали языки пламени, жадно слизывая сухие поленья и наполняя комнату удушливым, почти осязаемым жаром.

Ваня сидел в глубоком кресле из темно-золотого бархата. Его торс был обнажен, демонстрируя рельефную мускулатуру, достойную древнегреческого титана. В колеблющемся свете огня его кожа отливала медью, а кубики пресса едва заметно вздрагивали при каждом тяжелом вдохе. Самым пугающим и в то же время притягательным были свежие бинты, туго перетягивающие его мощную грудь и плечи. Кое-где сквозь марлю проступали свежие пятна крови, похожие на лепестки диких роз. Шрам на его скуле, оставленный недавним пламенем, в тенях казался зловещим клеймом — печатью самой Смерти, которую он сумел обмануть.

— Подойди ближе, Соня, — его голос был подобен рокоту надвигающейся бури, низкий, хриплый и наполненный такой властью, что воздух вокруг, казалось, задрожал. Его янтарные глаза, как у голодного хищника, впились в фигуру женщины у двери.

Соня глубоко вдохнула, чувствуя, как легкие обжигает аромат дорогого табака и мужского пота. Она сделала шаг, и её босые ступни утонули в невероятно мягком ворсе персидского ковра. На ней была лишь тончайшая шелковая сорочка нежно-фиолетового цвета. Тонкие бретельки едва удерживались на её фарфоровых плечах, а ткань при каждом движении соблазнительно обрисовывала линии её бедер, то прилипая к коже, то дразняще взлетая. Она несла фарфоровую чашу с лекарством, но в этот момент чувствовала себя не спасительницей, а жертвой, идущей в логово зверя.

— Врачи настаивают на полном покое, Ваня. Ты не должен был кричать на тех чиновников по телефону. Ты еще слишком слаб, — она подошла вплотную, собираясь поставить чашу на столик, но её запястье мгновенно оказалось в плену его огромной, горячей ладони.

Одним резким движением Ваня дернул её на себя. Соня вскрикнула, потеряв равновесие, и рухнула прямо в его стальные объятия. Чаша опрокинулась, и теплая жидкость брызнула на его обнаженную грудь, медленно стекая по глубокой ложбинке между грудными мышцами, исчезая за поясом его домашних брюк.

— Пока я дышу, в этом городе нет иного закона, кроме моей воли и моего настроения, — прорычал Ваня прямо ей в ухо, обжигая нежную кожу дыханием. Его рука по-хозяйски легла на её затылок, заставляя Соню уткнуться лицом в его шею. Он жадно вдыхал её запах — смесь детской присыпки, сливок и того самого ледяного парфюма, который сводил его с ума. — А моё настроение, Соня, зависит только от того, находишься ли ты в пределах моей досягаемости.

Соня чувствовала, как её собственное сердце бьется о его ребра, словно пойманная птица. Его пальцы начали медленно блуждать по её спине, там, где шелк сорочки встречался с её разгоряченной кожей. Грубая кожа его мозолей оставляла на её теле невидимые следы, вызывая волны неконтролируемой дрожи.

— Ваня... твои швы... они разойдутся, — прошептала она, пытаясь отстраниться, но он лишь сильнее сжал объятия.

Он поднял её лицо за подбородок, заставляя смотреть в самую бездну его глаз:— Пусть расходятся. Мне плевать на физическую боль. Единственная агония, которую я не в силах вынести — это знать, что ты не со мной. Ты моя, Соня. Даже если я умру, твоё имя будет высечено на моем надгробии раньше моего собственного.

Он накрыл её губы своими в яростном, собственническом поцелуе, в котором вкус горечи лекарств смешался со сладостью её испуганного выдоха. Это был поцелуй-клеймо, не оставляющий места для сомнений.

В тот момент, когда страсть в комнате достигла своего апогея, в тяжелую дубовую дверь снаружи резко постучали. Голос Михаила, обычно бесстрастный, на этот раз вибрировал от плохо скрываемого напряжения:— Босс, мы взяли его. Тот снайпер, что стрелял в вас на свадьбе... Перед тем как подохнуть, он назвал имя. Имя человека, которому вы восемь лет назад поклялись в верности.