Глава 17

Волков приехал ровно через двадцать минут. На чёрном внедорожнике, за рулём сам. Лихо остановился возле Нади и распахнул переднюю дверцу.

— Поздравляю с успехом! — тронулся он с места, когда Надя заскочила в салон. — Георгий Константинович уже позвонил. Сказал, что вы молодец. Жёсткая переговорщица.

— Правда? — расплылась Надя в довольной улыбке. Так приятно было слышать его похвалы!

— Правда. И ещё сказал, что у вас порванные колготки.

О, только не это. Надя застонала и закрыла лицо руками.

— Боже, как стыдно! Я утром случайно порвала, а запасных не было…

Волков заливисто рассмеялся. Искренне, от души. Надя опустила руки и посмотрела на него. Он смеялся, и лицо его было совсем другим — молодым, открытым, живым.

— Надежда, это же замечательно! — покачал он головой. — Вы провели сложные переговоры, выбили нужный процент, подписали протокол — и всё это в порванных колготках. Это и есть настоящий профессионализм.

— Или настоящая безалаберность, — пробормотала Надя.

— Нет. Это умение справляться в нестандартных ситуациях. И это ценное качество.

Они ехали вдоль побережья, и дорога тянулась узкой лентой между двумя стихиями. Справа, почти у самого обочины, плескалось море — тугое, тяжёлое, ослепительно-белыми бликами разбивающее солнечные лучи. Слева нависали горы, темнеющие в глубине, срезанные скалами, заросшие пятнами густой зелени. Ветер залетал в приоткрытое окно, приносил солёный запах и чуть влажную прохладу.

Борис вёл машину уверенно, одной рукой держась за руль, другая лежала на коробке передач. В его движениях было что‑то расслабленное, почти ленивое, но в то же время точное — ни одного рывка, ни единого лишнего жеста.

— А как ваша фотосессия? — осторожно спросила Надя, чуть повернув к нему голову. — У Алины, я имею в виду.

— О, там всё по плану, — его лицо будто замкнулось, стало отстранённо‑нейтральным. — Она снимается весь день. Вечером у неё ужин с редактором журнала. А я вот освободился.

— Понятно, — тихо ответила она и отвела взгляд к морю, наблюдая, как солнце дробится в волнах, стараясь по интонации, по еле заметной складке у его рта понять больше, чем он сказал.

Повисла тяжёлая пауза, растянувшись между ними почти осязаемо. Надя смотрела в окно, следя за тем, как пейзаж медленно ползёт назад, и никак не могла подобрать хоть одно уместное слово. Мысли путались, соскальзывали, как будто каждая фраза заранее казалась неправильной.

— Надежда, — вдруг негромко начал Борис, чуть прочистив горло, — я хочу… извиниться.

Она едва заметно вздрогнула и всё же не обернулась:

— За что?

— За вчера. На пляже, — он говорил ровно, но в голосе проступило напряжение. — Я не хотел ставить вас в неловкое положение. Позвать на осмотр объекта, когда я здесь с… с Алиной. Это было не совсем корректно.

Надино сердце болезненно сжалось, будто кто-то стиснул его пальцами. Она глубже вдохнула, выровняла голос:

— Всё в порядке, Борис Николаевич. Мы действительно едем на работу. Осматривать объект.

— Да, но всё равно, — он отрывисто выдохнул, взглянув на дорогу перед собой. — Просто я… — он замолчал, подбирая формулировку, и тишина снова плотным слоем легла между ними. — Я подумал, что после успешных переговоров вам будет приятно увидеть результат нашей работы. Жилой комплекс в Адлере — один из наших лучших проектов.

— Мне действительно интересно, — тихо, но искренне сказала Надя, повернув к нему голову. В её голосе не было ни упрёка, ни фальши — только простая, чистая правда, в которой она сама сейчас отчаянно нуждалась.

Остаток пути прошёл в более лёгкой беседе. Волков рассказывал об Адлере, о том, как изменился город после Олимпиады, о планах компании. Надя слушала, задавала вопросы.

Через сорок минут они подъехали к стройплощадке. Огромный жилой комплекс, пять корпусов. Первые два корпуса уже были готовы, остальные пока строились.

— Вот он, — Волков плавно припарковался у въезда и вышел из машины, чуть расправив плечи. — «Адлерские высоты». Наша гордость.

Перед ними поднимались корпуса — светлые, высокие, с ровными линиями фасадов и блеском стекла, отражающим небо. Территория была аккуратно ограждена, внутри уже вырисовывались дорожки, островки зелени, детские площадки.

Они медленно обошли вокруг. Борис показывал детали — указывал на окна, на входные группы, на ещё не до конца оформленные дворы. Объяснял, как всё будет выглядеть, когда завершат отделку. Говорил о технологиях, о планировках, о благоустройстве, иногда останавливаясь, чтобы нарисовать в воображении будущую жизнь жильцов. Где будут гулять дети, где ставить лавочки, как падёт солнце на окна…

Надя слушала, чуть замедлив шаг, и с каждым его словом всё острее ощущала масштаб. Это был не набор цифр и чертежей, а целый живой организм, который вот-вот начнёт дышать.

— Это потрясающе! — выдохнула она, остановившись перед первым корпусом и задрав голову. — Такой большой проект! Сколько людей здесь будут жить!

— Почти две тысячи квартир, — кивнул Борис, взглядом окидывая фасад, словно проверяя его ещё раз. — Это не просто дома. Это целый жилой район. С детскими площадками, парковой зоной, спортивными объектами.

— Вы создаёте целый мир, — тихо сказала Надя, и в её голосе прозвучало искреннее восхищение.

Он перевёл на неё взгляд.

— Именно так я и думаю. Не просто строить коробки, а создавать среду, где людям будет комфортно жить.

Их взгляды встретились. На какой‑то миг всё вокруг как будто притихло: шум стройки отодвинулся, голоса рабочих стали глуше, и воздух между ними словно сгустился, наполнился чем-то невысказанным, едва намеченным.

— Хотите подняться на последний этаж? — первым нарушил паузу Борис. — Оттуда открывается потрясающий вид.

— Конечно! — отозвалась Надя, чувствуя, как внутри предвкушение перемешивается с лёгким, необъяснимым волнением.

Они поднялись на лифте на двадцать второй этаж. Кабина мягко дёрнулась и остановилась, двери раскрылись в полумрак недоделанного коридора. Здесь ещё шли отделочные работы: под ногами шуршала пыль, где‑то глухо стучали инструменты, в воздухе висел тяжёлый запах краски, сырого бетона и свежей шпаклёвки.

Волков уверенно провёл Надю мимо сложенных в углу мешков и коробок к незастеклённому балкону, открыл дверь, и они вышли на свет.

И тут у Нади перехватило дыхание.

Перед ней раскинулось море — бескрайнее, густо-синее, с ослепительными полосами бликов. Где-то вдали мягкой дымкой тянулись горы, подпирая линию горизонта. Внизу расстилался город: крыши, улицы, крошечные машинки, будто игрушечные, и рваные полосы дорог. А над головой стояло высокое чистое небо.

— Боже мой! — выдохнула Надя, делая шаг к перилам. — Это невероятно!

— Да, — согласился Борис, вставая рядом так близко, что она почувствовала его тепло сквозь ткань пиджака. — Когда я впервые увидел эту площадку, то сразу понял, что здесь обязательно нужно строить. Ради таких вотвидов.

Они замолчали. Ветер, залетая на высоту, трепал Надины волосы, выбивая пряди из причёски, чуть холодил шею. Солнце мягко грело лицо, и от этого тепла и простора внутри расправлялась какая‑то давно сжатая пружина. Шум города снизу долетал приглушённым гулом, а здесь, наверху, казалось почти тихо.

— Знаете, — тихо начала Надя, не отрывая взгляда от моря, — когда я только устроилась к вам секретарём, я думала, что буду просто отвечать на звонки и разносить кофе. Не думала, что увижу такое. Что буду на переговорах, на стройках, на двадцать втором этаже с видом на море…

Волков повернулся к ней, чуть опираясь локтем о перила.

— А я не думал, что найду секретаря, которая сможет справиться с серьёзными переговорами, которая будет понимать, о чём я говорю, которая… — он осёкся, словно вдруг наткнулся на невидимую преграду.

— Которая что? — почти шёпотом спросила Надя, ощутив, как внутри предательски ёкнуло сердце.

Он смотрел на неё долгим, внимательным взглядом. В его серых глазах клубилось столько всего — сомнение, тёплый интерес, скрытое восхищение, и ещё нечто, чему он, кажется, не хотел или не решался дать имя.

— Которая не боится порванных колготок, — наконец сказал он, и уголки его губ дрогнули, а лицо озарила живая, чуть озорная улыбка.

Момент вдруг рассеялся. Надя первой не выдержала и рассмеялась — чуть громче, чем следовало, но смех вышел живым, освобождающим.

— Да уж, позора хватит на год вперёд!

— Это не позор, — мягко возразил Борис, глядя на неё с тёплой улыбкой. — Это будет отличная история. «Как я провела первые переговоры в порванных колготках».

Эта фраза окончательно сняла напряжение. Всё вернулось в привычное, безопасное русло. Они спустились вниз — этажи поползли на табло, шум стройки снова стал ближе и громче. У входа их обдало тёплым уличным воздухом, запахом пыли, моря и горячего асфальта.

Они сели в машину, захлопнув двери, и внутри сразу стало тише, будто отгородились от всего строительного гудения. Борис завёл двигатель, взглянул на Надю:

— Голодны?

— Немного, — призналась она, почувствовав, как после этих слов желудок вдруг напомнил о себе.

— Тогда поедем обедать. Знаю одно место. Местная кухня и очень вкусно, — сказал он, и в его голосе прозвучала уверенность человека, который привык выбирать и места, и решения.

Машина мягко тронулась с места, вливаясь в поток. Они приехали в небольшой ресторанчик на набережной. Столики под навесом, море в двадцати метрах, запах шашлыка… Красота!

Заказали хачапури, шашлык и вино. Правда, пила его только Надя.

Официантка застелила стол белой, чуть накрахмаленной скатертью, принесла тяжёлые глиняные тарелки и корзинку с ещё тёплым лавашем. Хачапури положила в центр: большой, румяный, с блестящей от масла корочкой. Изз надреза тянулся расплавленный сыр. От шампуров с шашлыком шёл густой, пряный запах дыма и маринада. Мясо аппетитно поблёскивало соком.

Они ели не спеша. Надя прихлёбывала вино. И разговор как-то шёл сам собой.

Волков рассказывал о своих первых стройках. О том, как стоял посреди грязи и котлованов, когда ничего ещё нельзя было показать на картинках, только верить, что однажды тут вырастут дома. Говорил о срывах сроков, о бессонных ночах, о просчётах в смете, о том, как приходилось признавать свои ошибки перед заказчиками и командой, и как именно это, в итоге, его закалило. Иногда он усмехался, вспоминая особенно нелепые ситуации, но чаще становился серьёзнее, глядя в стол, будто снова проживая те моменты.

Надя, слушая, то и дело ловила себя на том, что забывает жевать. Потом, чтобы не превращать обед в лекцию, начала делиться своими историями из студенческой жизни: о съёмных комнатах с вечной сыростью, о ночных подработках, о проваленных экзаменах, которые чудом удавалось пересдать, о смешных одногруппниках, о том, как они всей группой писали курсовую одному однокурснику. Вспоминая, она оживлялась, жестикулировала, смеялась над собой… Постепенно между ними выстраивалось ощущение не только «начальник и секретарь», а двух людей, которые узнают друг друга чуть ближе, чем позволяют сухие рабочие отчёты.

— Представляете, — смеялась Надя, — мы со Светой на последнем курсе решили подзаработать. Устроились промоутерами, раздавали листовки про новый фитнес-клуб. И вот стоим мы в центре, в этих дурацких костюмах — лосины в обтяжку и яркие майки. А тут мимо проходит наш декан!

— И что? — Волков слушал с улыбкой.

— А мы испугались, что он нас узнает и отчислит за «недостойное поведение»! Бросили листовки и сбежали! Декан кричал: «Девушки! Девушки, вернитесь!» А мы неслись, как угорелые!

Волков рассмеялся:

— И убежали?

— Убежали! А потом выяснилось, что он просто хотел взять листовку — жена его пилила, что он спортом не занимается!

Они смеялись, и Надя вдруг поняла, что рядом с ним ей безумно хорошо. И даже лучше, чем хорошо! Она даже забыла, что он её босс. Сейчас ей было не важно, что у него есть Алина. В этот момент они просто были два человека, которым комфортно вместе.

После обеда они поехали обратно в город. Машина мягко катилась по дороге, за окном снова мелькали знакомые пейзажы. Полоска моря, редкие строения, зелень, постепенно сгущающаяся к окраинам. Разговор почти сошёл на нет — не тягостно, а спокойно. Каждый был погружён в свои мысли, и эта тишина почему‑то казалась уместной.

Волков высадил Надю у её гостиницы. Машина притормозила у входа, кондиционер тихо шумел, сквозь лобовое стекло пробивался яркий дневной свет.

— Спасибо за сегодня, — сказала она, отстёгивая ремень. — И за поездку, и за обед.

— Это я должен благодарить, — ответил он, чуть повернувшись к ней. В голосе не было формальной вежливости, только усталая, тёплая искренность. — За отличные переговоры. За компанию. Надежда, вы… вы молодец. Правда.

Их взгляды снова встретились. В салоне стало будто теснее, воздух между ними загустел, наполнившись тем самым невысказанным, которое несколько раз за день уже мелькало и каждый раз ускользало.

— До встречи в Москве, — первым отвёл глаза Волков, вернув голосу более деловой оттенок.

— До встречи, Борис Николаевич, — кивнула Надя, пальцы чуть сильнее сжали ручку сумки.