Глава 16

Надо же, оказывается, это не ухмылка такая, а шрам на щеке, кривой и глубокий, видимо, в свое время плохо зашитый.

Парень в черном, на вид чуть помладше меня, стоял, прислонившись к гаражу, и рассматривал нас в упор. Рассматривал, как расстреливал. Пистолет с глушителем (глушитель, наверно, больше, чем весь пистолет) тоже рассматривал нас, переводя взгляд с меня на Герострата и обратно.

В голове моей, как у известного персонажа, замкнуло, и я тупо на него таращилась. Интересно, думала я, смог бы он мне понравиться, если бы мы встретились где-нибудь на дискотеке? Вряд ли. И не в шраме дело. Просто он жуткий!

— Ну что, прыщи, искупались в канаве? — поинтересовался Шрам. — С легким паром!

— Ты, урод кривой, вали отсюда на хрен, пока не...! — попытался предпринять психическую атаку Корнилов.

На мой взгляд, это было крайне глупо, если не сказать — опасно. Испытывать выдержку человека с пистолетом — все равно, что против ветра... известно что.

Закончить фразу Андрею не удалось. Шрам оказался хоть и не полным психом, потому что не пристрелил его, но терпением все же не отличался. Клацнув зубами о кулак, Герострат отлетел  к ящику. Визитер наш хоть и выглядел на “соплей перешибешь”, оказался на поверку крепеньким.

— Диск! — сказал он и улыбнулся, на этот раз по-настоящему, но вышло еще хуже.

— Нету, — сплюнув кровь, отозвался Корнилов.

— Да ладно! — не поверил Шрам. — Раздевайся!

— Чего?!

— Того. Ать-два! Я не любитель раздевать трупы, но если надо...

Закусив и без того разбитую губу, Андрей начал стаскивать куртку. Я только моргала по-совиному, ежась от холода в комок.

— Хотя нет, — Шрам остановил стриптиз. — Лучше сначала ее раздень. А то ей, бедненькой, холодно в мокрых штанах. Так и простудиться можно.

Корнилов замер. Поняв, что наступила рекламная пауза, я наконец открыла рот.

— Послушай, у нас правда нет диска. Он остался в квартире. В ванной.

— Киска, — хихикнул он, качнувшись с пятки на носок. — Если бы ты видела, во что превратилась твоя квартира! И ванная в частности. Хватит заливать! Диск у вас. И он мне очень нужен.

— Чем хочешь поклянусь! Он в ванной. Просто искали плохо.

— Заткни хлебало! — рявкнул Шрам. — Снимай штаны, сучка! Живо!

Пистолет уставился мне прямо в лоб. Я непроизвольно сделала шаг назад, зацепилась за ногу Герострата и полетела на землю. Руку словно огнем обожгло: прямо под локтем оказался булыжник, да не гладкий, а похожий на слегка стершегося ежа.

— Блин! — ахнула я, глядя куда-то за спину Шрама.

Видимо, он только корчил из себя крутого, потому что невольно попытался скосить глаза назад.

Когда я видела подобное в кино, казалось, это очень просто. Но в реальности все получилось, как в кошмарном сне, когда пытаешься кого-то ударить, но никак не можешь дотянуться. Я швырнула булыжник ему в лицо и ожидала отвратительного хруста, предсмертного хрипа и моря крови. Шрам элементарно отвернулся, сочно выругался и бросился на меня. И тут произошло невероятное.

Он тоже споткнулся об ногу Корнилова, который по-прежнему сидел на земле, привалившись к ящику. Ну и звон же раздался когда его образина на всей скорости впечаталась в железо! Сдавленно крякнув, бандюк сполз по листу вниз, идеально вписав себя в узкое пространство.

Наверно, прошло не меньше минуты, прежде чем мы опомнились, перепрыгнули через него и бросились бежать. Кажется, сторож что-то кричал нам вслед, когда мы подлезали под шлагбаум, но ветер унес слова в неизвестность. С каждым разом я бегала все быстрее и быстрее. Еще немного — и можно участвовать в каких-нибудь соревнованиях. Адреналин — лучший допинг!

Преодолев метров пятьсот пересеченной местности, мы (Герострат пыхтел сзади) оказались около какой-то облезлой девятиэтажки, окруженной буйной, но пыльной растительностью. “Суздальский проспект”, — было написано на ржавой табличке.

Вот как! Не так уж и далеко от дома. Где-то здесь должно быть трамвайное кольцо. Впрочем, что толку! Домой хода нет. Зуб даю на отсечение, там нас ждут.

Мы зашли в первый попавшийся подъезд и на лифте поднялись на девятый этаж. Люк, ведущий на чердак, разумеется, оказался закрытым. Я села прямо на площадку, прислонившись к металлической лесенке. С минуту подумала и решилась.

— Телефон жив? — спросила я.

— Кому ты хочешь звонить?

— Президенту!

Презрительно хмыкнув, Корнилов протянул мне многострадальный “эрикссон”. Спев что-то из Вагнера и мигнув надписью “Bon Jour (Добрый день — франц.)!”, телефон показал, что на пару звонков заряда хватит.

Гудки тупой иглой сверлили ухо. Ну же!

— Да? — на тринадцатом поинтересовалась Динка.

— Динуля! — лихорадочно зашептала я. — Выручай, родная! Я влипла по-черному. Только на тебя надежда.

— Черт! Алка, ты где? Что с тобой случилось? — голос ее звучал крайне озабоченно.

— Дина, возьми мои ключи, пойди ко мне, найди какие-нибудь шмотки по погоде, полностью, от трусов до обуви, собери в сумку и привези. Только не пугайся, там ужас что творится.

Я продиктовала адрес и добавила:

— Еще найди что-нибудь побольше размером, у меня там были брюки, кажется, и рубашка или майка. И поесть чего-нибудь.

— Послушай... — сказала Динка с сомнением, — ты уверена, что это именно то, что тебе нужно? Может, лучше...

— Дина, батарейка садится! Приезжай побыстрее, век на тебя молиться буду!

Пообещав не задерживаться, Динка отключилась, а я позвонила маме на работу.

— Аллочка, это ты? — сладко пропела Юлия Петровна. — А мамочка вышла на минуточку. Что-нибудь передать?

— Она! Мне! Нужна! Срочно! — заорала я. — Очень срочно!!! Позарез!!!

— Марина! — завизжала Юлия Петровна. — Бегом! К телефону!

— Что случилось? — пытаясь отдышаться, спросила мама. — Ты где? Тебя тут искали.

— Кто?

— Не знаю. Женщина какая-то. Не представилась.

— Плевать! Всем говори, что я уехала.

— Опять?

Черт возьми!!!

— Мама, дай мне телефон Валерки.

— Зачем?

Господи, да сколько можно?!

— Надо. Быстрее, а то телефон вырубится.

Мама продиктовала мне Валеркины телефоны, домашний и сотовый, и я нажала отбой, даже не попрощавшись.

— Что еще за Валерка? — противным голосом поинтересовался молчавший до сих пор Герострат.

— Мой родственник.

Презрительно фыркнув, он начал щелкать пальцами и хрустеть суставами. Отвратительная манера, меня аж передернуло. Интересно, чего это его так забрало, ревнует, что ли? Нормальная мужская психология собаки на сене: сам не ам и другим не дам!

Динка приехала через час. Когда она вышла из лифта, я ее сначала не узнала и даже пошарила глазами, куда бы спрятаться. Обычно моя соседка одевается так, что обратит внимание даже слепой. Не потому, что ярко или броско, просто как-то очень элегантно. Но сегодня она была в скромных голубых джинсах, кроссовках и легкой серой курточке. Мало того, роскошные волосы были собраны в хвост, а на голове красовалась — кошмар! — бейсболка. Ни грамма косметики, глаза какие-то то ли заплаканные, то ли усталые.

— Ты здорова? — поинтересовалась я.

Герострат не проявил к ней ни малейшего интереса. Не похоже на него. Да и на нее — чтобы на Динку не смотрели?!

— Да в порядке все! — отмахнулась Динка, глядя куда-то в сторону. — Лучше скажи, что с тобой приключилось?

Я только вздохнула.

— И не спрашивай. Потом расскажу. Не обижайся.

Дина то ли хмыкнула, то ли хныкнула, сморщила нос и покачала головой. Расшифровать весь этот комплекс было сложно, да я и не пыталась.

— Видела бы ты свою квартиру! — повторила Динка слова Шрама. — Мне просто плохо стало. Что у тебя искали?

— Так, одну вещь.

— Нашли?

Что-то в ее настойчивости мне не понравилось. Словно звоночек какой-то тихо тренькнул.

— Наверно, нашли. Не знаю.

— Ладно, дело твое. Не хочешь говорить — не надо. — Динка поджала губы и стала похожа на куриную гузку. — Держи барахло.

Бросив сумку на пол, она сунула руки в карманы и стояла, покачиваясь с пятки на носок, совсем как недавно наш приятель со шрамом. Потом она перевела глаза на Андрея.

— Здрасьте! — сказала она ему. — Это вы были в холодильнике?

Корнилов буркнул что-то неразборчивое.

— Алка, это случайно не твой сочинский дружок?

— Что-то ты слишком любопытная! — нелюбезно отозвался Андрей.

— Мы с вами на брудершафт не пили! — обозлилась Динка. — Пока вы не появились, все было прекрасно. Дура ты, Алка! Честное слово! Ладно, вольному воля, а спасенным — рай. Я так поняла, что домой тебе возвращаться нельзя. Куда вы теперь?

— Тебе-то что? — никак не мог успокоиться Корнилов.

— Не обращай внимания, — сказала я, делая ему страшную рожу. — Он просто псих. Куда — еще точно не знаю. Наверно, поедем автобусом в Псков, у меня там приятельница живет. А там видно будет. Слушай, а где твой плащ?

Итальянским черно-серебряным плащом Динка невероятно гордилась и непременно надевала его, если на улице было ниже семнадцати градусов. Я уже и не помню, когда видела ее в чем-то другом. Да и вообще, джинсы, куртка — совершенно не ее стиль.

— Не знаю, — вздохнула она, глядя себе под ноги. — Завалился куда-то в шкафу, некогда было искать. Ну, мне пора. Удачи!

Когда Динка ушла, мы начали переодеваться. Удовольствие от облачения в чистую и сухую одежду описать невозможно. Вот уж правда, надо лишиться чего-то и снова обрести, чтобы почувствовать, как это здорово. Мне Динка принесла широкие синие джинсы, пару футболок и вязаный серый жакет с поясом, тут же мною с презрением отвергнутый. Корнилову — вот умора! — достались желтые хлопчатобумажные брюки, забытые у меня мамой, и огромная, размера шестидесятого, сиреневая рубашка, которую она же купила мне вместо халата. Если я, спрятав волосы под конфискованную у Динки бейсболку и выпустив футболку наверх, стала похожа на дурковатого рэппера, то Герострат выглядел стопроцентным гомиком. К счастью, он не видел себя со стороны, иначе мы рисковали бы на всю жизнь остаться на этой лестнице.

Еще в сумке обнаружились половина жареной курицы, пара нарезок колбасы и ветчины, батон и пакет сока. Но не успели мы съесть по бутерброду, как из квартиры прямо напротив лестницы вышла неряшливо одетая бабка с такой же неряшливой желто-бурой болонкой. Собачонка визгливо затявкала, так и заходясь в припадке злобы. Лифт все никак не появлялся, и бабка заразилась болонкиным настроением.

— Ишь, уселись, жрут, пьют, гадят, бомжи проклятые! Как медом тут намазано!

Получше рассмотрев нас, она и вовсе разошлась:

— Ходют тут, развратничают, пидорасы несчастные. Нашли место! Тут же дети ходют!

Интересно, это она о ком — о себе или о собачке? Да, кем меня только не называли, кем я уже только не побывала, а вот “пидорасом” еще нет!

К счастью, подоспел лифт, бабуля запихала в него свое охрипшее от лая сокровище, загрузилась сама и уехала, продолжая возмущаться.

Снизу донеслось приглушенное бибиканье. Спустившись на один этаж, я выглянула в окно-амбразуру и увидела внизу Валеркино синее “вольво”.

— Карета подана, — сказала я Корнилову.