Глава 52 Страдания делают человека лучше

Ядвига знала всё. Ну, или почти всё.

А если что-то не знала, Мирон с радостью дополнял картину.

От них я и узнала, какой бедлам творился в доме за последние дни.

Елизавета проболталась.

Причем, разумеется, «не нарочно».

Будучи движима алчностью и ощущением своей неотразимости, кузина с радостью выболтала ему обо всех делах Александра, которые знала. А именно — что у кузена серьезные долги.

Причем тайные.

Свёкор, насколько я поняла, об этом даже не догадывался. Видимо, Александр собирался отдавать долги постепенно, не ставя отца в известность, чтобы избежать скандала.

Но стоило Лизе открыть рот не перед тем человеком — и всё посыпалось.

Матвей воспользовался глупостью этой дуры и… выкупил все долги непутевого Борисова.

После этого он на законных основаниях пришел требовать выплатить ему всю сумму немедленно, причём, не собираясь идти на какие-либо уступки.

Судя по ссоре, что разразилась в кабинете, он не просто требовал — он угрожал.

Чем именно? Ядвига не знала, Мирон тоже. Но факт оставался фактом: Александр был вынужден отдать почти все сбережения и ценные бумаги, чтобы покрыть свой немалый долг.

Но этого Матвею оказалось недостаточно. Он начал распространять правдивые сплетни о том, что Борисовы оказались на грани банкротства.

Александр был в ярости.

И в кои-то веки я его понимала.

Лизку-дуру он запер в комнате, запретив ей даже во двор выходить. Первые два дня постоянно уезжал — судя по всему, искал выход из ситуации. А потом вернулся… и запил.

И вот тут мне его действительно стало жаль.

Как бы я ни относилась к нему, но… муж попал в весьма затруднительную ситуацию. Разговор о том, чтобы разъехаться, решила отложить…

* * *

Александр пьянствовал молча.

Без скандалов.

Без привычных грубостей.

Просто сидел в кабинете, пил и смотрел в одну точку.

Я раздумывала, стоит ли мне вообще подходить к нему, но в итоге сделала вид, что меня это не касается.

Да, его жалко, но он сам виноват.

Нельзя было потакать Лизе.

Пригрел змею на груди…

Я прошла мимо его кабинета, едва слышно вздохнула и направилась к себе.

Но не успела даже дойти до лестницы, как услышала шаги позади.

— Варвара.

Голос мужа был хриплым и надломленным.

Я обернулась.

Александр стоял в дверях кабинета, опираясь на косяк.

Вид у него был… разбитый: впалые щеки, тени под глазами, потухший взгляд.

— Ты же рада, да? — тихо спросил он с очевидной горечью.

Я нахмурилась.

— Чему рада?

— Что я оказался не таким уж непогрешимым. Что Лизка предала меня. Что я теперь… никто.

Я скрестила руки на груди и усмехнулась сама в себе. Ну что, в очередной раз убеждаюсь в истинности одного высказывания: люди становятся лучше, когда страдают. Сколько высокомерия изливалось на мою голову, пока Александр переживал добрые времена! Невозможно было и шагу ступить, чтобы не оказаться униженной. Но чем больше судьба ставила муженьку подножки, тем более смиренным он становился. А сейчас даже заговорить со мной изволил, будто я в его глазах нормальный человек…

— Знаешь, Александр, я даже не представляю, что тебе ответить.

Он горько усмехнулся, провел рукой по лицу.

— Просто скажи, что теперь будешь смеяться мне в лицо. Выскажи это наконец!

Я молча смотрела на него. Бросает мне вызов в своей обреченности? Или у него мазохистские наклонности: хочет услышать неприглядную правду о себе?

Вдруг поняла, что не хочу этого делать. Не хочу в лицо и открыто кричать ему, что он был не прав. Не хочу качать головой и бросать ему в лицо: а я говорила!!!

Я могла бы. Это было бы справедливо.

Могла бы припомнить ему все его мерзкие слова, все моменты, когда он пытался унизить меня. Могла бы торжествовать, что наконец-то он получил по заслугам…

Но мне… не хотелось.

Он выглядел слишком сломленным.

Да, я чрезмерно добрая, наверное…

— Я не буду смеяться над тобой, Александр.

Он поднял на меня мутный взгляд.

— Почему?

Я пожала плечами.

— Наверное потому, что мне тебя жаль.

Он скривился, будто оскорбленный.

— Не надо меня жалеть!

Я пожала плечами.

— Хорошо. Как скажешь…

Мы замолчали.

— Я отыграюсь, — вдруг процедил он, но говорил уже не обо мне, а, как я понимаю, о Михалкове. — Я найду выход!

Я приподняла бровь.

— И как же ты собираешься это сделать?

Он посмотрел на меня так, будто этот вопрос был самым идиотским, что я могла задать.

— Ты правда думаешь, что я просто позволю этому подонку победить?

— А ты придумал план?

Он стиснул зубы.

— Придумаю.

Я тяжело вздохнула.

— Пока что, Александр, ты придумал только то, как топить свою печаль в алкоголе.

Он дёрнулся, будто хотел мне что-то резко ответить, но потом замолчал и только нервно сжал кулаки.

Я развернулась и направилась к лестнице.

Но, сделав пару шагов, остановилась и произнесла:

— Я не твой друг. И никогда им не была. Но ты помог мне тем, что дал разрешение на врачебную практику, поэтому я хочу дать тебе добрый совет: если ты хочешь выбраться из этой ямы, в первую очередь брось пить. Возможно, ты еще можешь что-то исправить.

Он ничего не ответил.

И я ушла.

* * *

Мой личный кабинет был открыт. Лавринов взял на себя все хлопоты по организации, так что мне оставалось лишь войти в него и принять первых пациентов. В приюте тоже шли изменения: я закупила ещё десяток кроватей, обустроила комнаты. Пока прибыли не было, но щедрое пожертвование загадочного мецената позволяло мне двигаться дальше.

Сегодня я приняла решение. Мы не можем медлить. Обездоленные дети всё ещё остаются там, где им не место.

— Пора ехать в трущобы! — твёрдо заявила я.

— Я с вами, — сразу вызвалась Зося.

— И я, — поддержал Мирон.

Он, конечно, просто хотел быть рядом с любимой девушкой, но и это было неплохо.

Когда мы въехали в этот забытый Богом район, меня передёрнуло. Грязь, вонь, обветшалые хибары, прикрытые тряпками вместо дверей. Из-за углов выглядывали люди с измождёнными лицами, а дети — босые, полуголые — выбегали нам навстречу, простирая вперёд исхудавшие ручонки.

Я сглотнула комок в горле.

На Земле я видела такое только на видео из Индии или Африки. Но здесь… здесь я стояла среди этого кошмара лично, ощущая ужасные запахи, слыша сдавленные кашли и плач детей.

Зося молча шагала вперёд, ведя нас к нужному «дому».

Из первой хибары она вышла со слезами на глазах.

— Фомка умер, — прошептала она.

Я замерла.

— Как давно?

— Два дня назад…

Всхлипнула.

Я не нашла слов. Подошла и обняла её, чувствуя мучительное чувство вины. Надо было приехать раньше. Господи, как же это ужасно! Я не успела…

Но останавливаться нельзя.

Остальные больные дети живы. Я осмотрела каждого, поставила диагнозы. Двое были слишком слабы, чтобы передвигаться, поэтому Мирон вызвался принести еду и лекарства прямо сюда, а шестерых детей мы забрали с собой.

* * *

Лавринов встретил нас у ворот приюта.

— Вы истинный ангел, — произнес он с искренним трепетом. — Мать нашему народу…

Я выдохнула и отмахнулась от его похвалы. Хвалить меня не за что, я не успела… Да, всех не спасти, но всё же…

Блин, как же теперь прийти в себя? Нужно отвлечься на работу…

— Я Ангел… который опоздал, — добавила горько.

Дмитрий помолчал, наверное, догадавшись, о чем я, и тихо произнес:

— Если однажды вы захотите освободиться от уз брака, я… готов стать вашей истинной опорой.

Я опешила и приподняла бровь.

О, это предложение руки и сердца?