Глава 4

Я вывел Пепельную на улицу и при свете дня, убедившись в том, что копыто зажило, повел в сторону кузницы.

— Эй, ты куда ее повел? — окликнул меня Ерофей, высунувшись из открытого окна.

— К кузнецу, подковать, — ответил я и погладил лошадь по морде.

— Что ж ты творишь, олух? К больному копыту кузнец не станет подкову прибивать! Верни ее назад в стойло!

— Копыто зажило.

— Ну и дурень же ты, — он обреченно покачал головой, захлопнул окно, вышел на улицу и приблизился с недовольным лицом. — Ну, показывай.

Я задрал Пепельной ногу и показал совершенно здоровое копыто. Даже дыра от гвоздя затянулась, будто ее и не было.

— Ничего не понимаю, — лекарь почесал затылок. — Как так-то? Ведь еще утром было раздуто.

— Ваш заговор помог, — скрыв самодовольную ухмылку, ответил я. Этому лекарю далеко до моих рун. Очень далеко.

— Может быть, — с сомнением в голосе произнес он. — Ну ладно, веди к кузнецу.

Мы с Пепельной двинулись дальше. По пути я тренировал свое «второе» зрение, которое научился включать по желанию. У старухи, которая, переваливаясь с ноги на ногу, шла передо мной, сидели небольшие, похожие на жаб сущности на коленях и кистях. Судя по скованным движениям, у нее проблемы со всеми суставами, но я не мог «видеть» сквозь одежду.

Среди ребятни, с криками носящейся по дороге, увидел мальчика с темными пятнами на розовых щеках. Он часто шмыгал носом и тер покрасневшие глаза.

У колодца стояли трое мужчин и неспешно о чем-то разговаривали. К ним я особенно тщательно приглядывался, но ничего необычного не заметил. Зато один из них перехватил мой изучающий взгляд и крикнул:

— Тебе чего надо, Устинов? Чего ты так пялишься?

— Ничего, — пожал я плечами.

— Вот и иди себе, пока по шее не получил, — рявкнул он. — Знаем мы твою натуру, опять будешь страху наводить, про чертей в печени говорить.

Два мужика на это весело заржали, а я понял, что Степан имел неосторожность говорить то, что видит, чем только злил местных. Кто-то из них не верил в способности парня. Кто-то просто не желал знать о своих проблемах.

Поднявшись к кузнице, я привязал Пепельную, но зайти не успел — кузнец сам вышел.

— Я лошадь привел подковать.

— Ту, что с больным копытом? — мельком взглянул на нее мужчина и шумно хлебнул из ковша, который держал в руках. — Я же сказал, что не буду прибивать подкову к больному копыту. Что непонятного?

— Все понятно. Копыто мы вылечили.

Кузнец нахмурил брови, еще раз взглянул на лошадь, допил воду и, отдав мне ковш, подошел к Пепельной.

— Хм… И вправду зажило. Так быстро, — он выглядел озадаченным.

— Дядька вылечил, — ответил я, понимая, что меня как лекаря не воспринимают. Именно поэтому нужно уехать отсюда и начать жить там, где меня никто не знает.

— Тогда сейчас все сделаю. Можешь подождать. Заодно поможешь. Я своего подмастерья домой отпустил.

Кузнец принес толстую веревку и, перекинув ее через спину, привязал лошадь к столбу. Затем бросил перед ней охапку соломы и велел мне:

— Держи копыто.

Я погладил лошадь, которая заметно занервничала, и нарисовал на ее боку руну «Гармонии». Она помогает восстанавливать душевное равновесие и убирает страхи. Пепельная успокоилась и засунула морду в ворох соломы.

В это время кузнец зашел в кузницу и вернулся с инструментами.

— Сил-то хватит держать? — с сомнением окинул он мое худощавое тело с тонкими руками-веточками.

— Хватит, — решительно кивнул я.

Кузнец наклонился над копытом и принялся очищать его от грязи и навоза ножом с изогнутым лезвием. Затем срезал лишнее, сделав поверхность копыта ровным, и вытащил из кармана несколько подков.

— Если ни одна не подойдет, придется подогнать, — предупредил он и принялся подбирать подходящую.

К сожалению, подходящей не нашлось. Одна была сильно больше и торчала из-за края копыта. Остальные две, наоборот, слишком маленькие.

— Пошли, подержишь, — махнул он мне рукой.

Вместе мы зашли в душную кузницу. Мужчина опустил подкову в горн, а я меж тем осмотрелся.

Кузница была довольно просторная, с двумя небольшими окнами. В самом центре помещения располагался горн, в котором светились красные угли, даря сильный жар. Слева от него — наковальня, а на длинном столе у стены лежали многочисленные инструменты.

— Поработай, чтоб дело пошло быстрее, — велел мне кузнец и показал на меха.

Я схватился за деревянную ручку и принялся двигать ее вверх и вниз, сжимая и разжимая кожаные меха. Мощная струя воздуха сильнее раздувала жар углей, и вскоре я весь покрылся потом, а лицо начало гореть.

— Быстрее! Каши не ел? — кузнец с недовольным видом зыркнул на меня. — Чтобы металл разогреть, жар должен быть как из преисподней. Понял? Работай, не жалей себя! Это тебе не травки для лекаря собирать. Здесь сила нужна, — он хмыкнул и, зачерпнув воду из деревянной кадушки, принялся жадно пить.

У меня тоже пересохло в горле, но я крепился и еще ускорился, хотя и так выжимал из этого слабого тела все, что мог. Вверх-вниз, вверх-вниз.

Вскоре мышцы на руках забились, поэтому пришлось работать всем телом. Верхнюю рукоять я, присев, положил на плечо и поднялся, выпрямляя ноги и одновременно набирая воздух в кожаный мешок. Затем эту же рукоять схватил двумя руками и повис на ней. Из мешка с шипением вырвалась струя воздуха и раззадорила угли, заставляя их разгораться сильнее и выдавать весь накопленный жар.

— Так! Молодец! Давай еще, не сбивайся с ритма! — оживился кузнец, внимательно наблюдая за подковой.

Усталость разливалась по всему телу, но я не останавливался. От моей работы зависело то, как быстро мы сможем уехать из деревни.

Вскоре кузнец подхватил длинными щипцами подкову из углей и, положив ее на наковальню, принялся аккуратно бить молотом.

Я же не удержался и, подбежав к кадушке, зачерпнул ковшом воду и начал жадно пить, чувствуя, как по спине и вискам бегут капли пота. Прохладная вода была просто божественным напитком, который возвращал силы и дарил успокоение.

— Надо проверить, — вскоре сказал кузнец, подхватил щипцами подкову и двинулся к двери.

Я пошел за ним. Лошадь неспешно жевала солому и равнодушно поглядывала по сторонам.

— Держи ногу, надо приложить, — велел он.

Горячая подкова зашипела, едва кузнец приложил ее к копыту. Запахло жженым, и вверх поплыл легкий дымок. Я понимал, что лошадь не получит ожога и боли не почувствует, но все равно положил руку на ее бок и легонько погладил. Лошадь фыркнула и защипала подол моей рубашки.

— Подходит, — кивнул он и опустил подкову в корыто с грязной водой, стоящее у стены кузницы, чтобы остудить.

Выбрав несколько гвоздей из кармана фартука, кузнец принялся прибивать остывшую подкову к копыту. Концы гвоздей он вывел наружу через боковую часть копыта, где аккуратно загнул их, чтобы не вывалились.

— Готово, — придирчиво оглядев свою работу, кивнул он. — С тебя пятьдесят копеек.

— Я сейчас до дома сбегаю… — начал было я, но тут вспомнил, что супруги впихнули мне какие-то деньги. Порывшись в кармане, вытащил три купюры по рублю.

— Мелочи нет? — кузнец забрал одну купюру и посмотрел через нее на свет.

— Нет.

— Тогда жди, сейчас сдачу принесу.

Пока кузнец искал сдачу, я отвязал лошадь от столба и отпустил пощипать раннюю зелень.

— Вот, держи, — мужчина насыпал мне в ладонь монеты и, уже намереваясь уйти, вдруг схватился за живот и резко нагнулся.

Его лицо исказилось от боли. Глаза помутнели, уголки губ задрожали, а челюсти так сильно сжались, что на скулах проступили жилы.

— Что с вами? — забеспокоился я, видя мучение человека.

— Ничего, — простонал он и, отдышавшись, выпрямился. — Бывает. Отпустит.

— Вам помощь нужна. Может позволите мне…

— Не нужна мне помощь. И не смей никому про это говорить, — процедил он сквозь зубы. — Сам разберусь.

Он развернулся и неспеша двинулся к кузнице. Я проводил его взглядом, затем взял Пепельную за узду и отвел домой.

Пока шел, перед глазами постоянно стояло искаженное от боли лицо кузнеца. Почему он скрывает свою болезнь? Почему не хочет обратиться за помощью к лекарю?

Покопавшись в памяти Степана, я все понял. Несколько лет назад к больному племяннику кузнеца позвали Ерофея, но лекарь не смог помочь, и юноша умер на руках матери и дяди. С тех пор кузнец презирал Ерофея и считал его шарлатаном.

Добравшись до дома, завел Пепельную в стойло и зашел в дом. На моей лежанке, вытянувшись в струнку, лежал какой-то старик, а Ерофей вскрыл ему вену и пускал кровь в старый таз.

— Лошадь подковал? — не оборачиваясь спросил он.

— Да.

Лекарь кивнул, поднес ко рту старика ложку с желтой жидкостью и принялся поить, шепча заговор, я же, вспомнив про обязанности Степана, взял пустые ведра и пошел за водой.

В нашем дворе колодца не было, поэтому воду носили из общего, того, что стоял у дороги и возле которого часто собирались деревенские, чтобы почесать языками.

Степан старался ходить за водой либо рано утром, либо поздно вечером, чтобы не встречаться с местными. Парни и девушки считали его чокнутым из-за сущностей, которых он видит, поэтому не брали его в свои компании и частенько насмехались. Взрослые люди считали его обузой, нахлебником, который только объедает лекаря, а сам при этом является настолько бестолковым, что ни на что не годится. Но мне все равно на то, кто и что про меня думает, поэтому я пошел к колодцу и встал в очередь. Передо мной были две женщины с коромыслами.

— Правда, что ли, Ерофей в Иркутск хочет податься? — спросила меня пожилая женщина с унылым лицом и единственным торчащим зубом.

— Правда, — кивнул я.

— А ты что ж, здесь останешься?

— Нет, с ним поеду.

— Вот ведь как тебе по жизни повезло. Ты должен ножки целовать своему благодетелю Ерофею, — наставительно сказала она и подняла вверх крючковатый палец. — Ведь если бы не он, тебя бы тоже не было. Как же хорошо, что он кошель свой у твоих родителей забыл и за ним вернулся. Если бы не вернулся, то… — она не стала договаривать, лишь покачала головой.

— Что вы знаете о смерти моих родителей? — уточнил я, ведь Степан все знал только со слов лекаря.

— Что и все: отравились волчьей ягодой. С утра Ерофей к ним за травяными настойками ездил, а вечером, когда вернулся, понял, что кошель с деньгами забыл и поехал обратно. На следующий день тебя привез.

— А кто их похоронил?

— Ерофей и похоронил.

В это время подошла очередь старухи. Она набрала воду в ведра, подхватила их коромыслом и, взвалив на плечи, побрела к своему дому. Мне же показался странным ее рассказ. Если родители Степана занимались травяными настойками, то наверняка знали о свойствах каждого растения и просто не могли съесть ядовитые ягоды. Что-то здесь нечисто.

Я натаскал воду в баню и занес два полных ведра в дом. Старик, что лежал на моей кровати, уже стоял на ногах и отсчитывал монеты Ерофею.

— Вот, держи. Все до копейки. Спасибо тебе. Выручил, — прошамкал старик, кланяясь лекарю.

— Иди с миром, — кивнул лекарь, внимательно пересчитывая монеты.

Старик прошел мимо меня и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Ерофей же прошел в свой угол, достал с верхней полки льняной мешок и высыпал туда монеты. Судя по размеру мешка и его тяжести, денег там было много.

— Ты на что пялишься? — огрызнулся он, заметив, что я за ним наблюдаю. — Смотри у меня, если хоть одна копейка пропадет — шею сверну. Понял?

Я не стал отвечать, но кулаки сами невольно сжались. Кто бы знал, с каким трудом я преодолеваю себя каждый раз, когда лекарь так обращается ко мне. Но ничего, придет время, и он ответит за каждое слово, за каждый удар, за каждый упрек.

— Раз обе клячи подкованы, то завтра утром выедем. Сложи в повозку пару мешков овса для лошадей и проверь упряжь и сбрую, — велел он. — Затем баню растопи.

Я с сожалением посмотрел на котелок, в котором осталась утренняя каша. Хотелось есть, но в очередной раз напомнил себе, что нужно потерпеть и всеми силами изображать Степана. А тот очень часто «забывал» кормить сироту, и парень ложился спать голодным, мечтая об утренней каше.

Взвалив на себя мешок с овсом из сеней, вышел на улицу и двинулся вдоль дома. Заранее приготовленная повозка стояла под навесом. Ерофей нарочно для нее заказал у приезжих торговцев плотную непромокаемую ткань, а плотнику заплатил за то, чтобы тот сделал «скелет», который сам обтянул этой тканью. Внутри располагались две скамьи друг напротив друга, а также большой сундук для вещей и еды.

Оба мешка с овсом я засунул под скамью, где уже лежали скрученные шерстяные одеяла, инструменты для ремонта повозки, спицы для колес и прочее, что может пригодиться в поездке.

Затопив баню, я уже хотел вернуться в дом, но тут вспомнил про ту девушку, у которой сущность сидела на груди. Попробую помочь ей, заодно поднакоплю энергии.

Я дошел до ее дома и постучал в дверь.

— Кто это? — послышался встревоженный женский голос.

— Степан Устинов, — ответил я.

— Зачем пришел?

— Дочь вашу проведать. Дядька отправил, — быстро сообразил я.

Раздался скрипящий звук отодвигаемого засова, и дверь открылась. Женщина выглядела неважно: лицо осунулось, под глазами пролегли темные тени, а белки глаз покрылись красными прожилками.

— Проходи, раз пришел. Только что же на нее смотреть, если помочь не можете? Хуже ей с каждым днем. Ох, чувствую, помрет скоро, — на этих словах она судорожно вздохнула, но удержалась и не заплакала.

Девушка лежала на прежнем месте. Она трудно дышала и поглаживала кошку, мурчащую на ней. Услышав шаги, она чуть повернула голову и уставилась на меня печальным взглядом.

— Здравствуй, Степа, — чуть улыбнулась она. — Вот, помираю я.

— Не торопись. Еще не время, — мотнул я головой и велел ее матери: — Распахните немного сорочку. Хочу посмотреть на болезнь.

Та не стала возражать, а отцепила две пуговицы и раздвинула ворот белой сорочки с мелкими голубыми цветочками. Я снова увидел сущность, похожую на клубок змей. Она стала сильнее и больше, питаясь жизненной силой девушки.

Ну что ж, попробую нарисовать руну «Исцеления». Надеюсь, сил хватит.

Опустившись на краешек кровати, взял прохладную руку девушки.

— Что это ты задумал? — насторожилась мать.

— Хочу помочь, — ответил я и принялся за работу.

Сначала провел вертикальную черту, которая символизирует жизненную ось или, по-другому, стержень здоровья. Ослепительно белая черта засияла в центре ладони, но этот свет видел лишь я. Затем провел к черте две плавные линии, изгибающиеся вверх, словно ладони, обращенные к солнцу. Они обозначали заботу, восстановление и защиту. Линии остались на коже, но светились гораздо слабее.

«Фух-х-х», — я продолжительно выдохнул, чувствуя, как из меня утекают силы. Женщины же внимательно следили за моими действиями, не понимая, что происходит. Остался последний знак, который объединит все, и это — круг. Он символизирует целостность и источник жизненной силы.

Вновь потянувшись к ладони девушки, заметил, как дрожит моя рука. Я слишком быстро терял энергию, поэтому тело реагировало. Успокоившись и сосредоточившись, я приложил конец указательного пальца к самой верхушке руны, туда, где расходятся линии-ладони, и нарисовал круг, пристально наблюдая за ним.

Круг был еле-еле виден, но не пропал, а поджег всю руну, которая вспыхнула и пропала. Я не удержался и упал на одно колено, успев выставить перед собой руки.

— Степка, что с тобой? — встревоженная девушка резко села и схватила меня за плечо.

Я повернул к ней голову и, заглянув в вырез сорочки, с облегчением выдохнул: клубка змей больше нет.

— Ты здорова, — осипшим голосом проговорил я.

Девушка прижала руку к груди, прислушалась к себе и расплылась в счастливой улыбке.

— Мама, больше не болит. Не болит!

Мать перестала сдерживаться и, рыдая от радости, бросилась к дочери. Я же заметил, как от девушки отделился светящийся кружок и поплыл ко мне. Пару мгновений, и я почувствовал себя бодрым и отдохнувшим. А вот и заслуженная награда.

Женщины усадили меня за стол и досыта накормили, а потом впихнули в руки целых пять рублей и жарко поблагодарили.

Вернувшись домой, вновь выслушал длинную гневную тираду о том, какой я бездарь и как снова где-то гуляю, вместо того чтобы помогать собираться. Ерофей сложил в несколько деревянных коробок посуду и еду. Запихал в три мешка наши вещи и велел все отнести в повозку. Мне с трудом удалось распихать их под скамьи и в сундук.

В отместку за мои «гулянки» он оставил меня без ужина, но я был сыт, поэтому никак не отреагировал на это. Помывшись в бане, лег спать и на этот раз заснул почти сразу же, проспав до самого утра.

— Вставай, оболтус. Вечно будить тебя приходится, — послышался ворчливый голос, а следом, по обыкновению, удар по лежанке.

Когда растопил печь, Ерофей велел сварить два котелка каши, чтобы взять с собой в дорогу. Затем дал денег и отправил купить хлеба у соседки. Сначала он, конечно, хотел за хлебом отправить к Нюре, но я соврал, будто она сказала, что без денег больше не даст, а у соседки был самый дешевый хлеб.

После завтрака лекарь пошел запрягать лошадей, а мне велел забить досками двери и окна. Когда заколачивал дверь, мне вдруг стало тоскливо. Я будто стал Степаном, который прощался с домом, в котором прожил много лет и который стал для него родным.

— Долго возишься, — сзади появился Ерофей. — Молоток не забудь. С собой возьмем. В дороге может пригодиться.

Когда все приготовления были сделаны, мы расселись на сиденье в передней части повозки и выехали со двора. Нас никто не провожал, хотя вся деревня знала, что уезжаем. Похоже, к лекарю не так уж хорошо относятся. Что не удивительно, судя по тому, как он себя ведет и сколько денег просит за свои услуги.

— А это еще что такое? — лекарь указал плеткой на кузницу, возле которой толпились местные.

— Не знаю, — пожал я плечами.

— Ну так сбегай и спроси. Может, что-то по дешевке раздает, — с раздражением проговорил он и бросил на меня недовольный взгляд.

Я спрыгнул с сиденья, быстро поднялся на возвышенность и подошел к толпе.

— Что случилось? — спросил я у той самой старухи, с которой разговаривал у колодца.

— Кузнец-то помер, — прошамкала она беззубым ртом и развела руками. — Ночью преставился.

Я сразу вспомнил сущность, что видел в прорези рубахи, и искаженное от боли лицо кузнеца.

— Как он умер?

— Кто ж знает? — старуха поправила выбившуюся из-под платка прядь. — Нашли его по утру на полу возле горна. Говорят, живот раздут, словно пузырь. Отравился, что ли?

— Нет. Он был болен, — с тяжелым вздохом ответил я и, развернувшись, двинулся к повозке.

Мне стало жаль кузнеца. Крепкий мужчина и хороший мастер умер от неизвестной мне болезни. Интересно, я смог бы его спасти? Думаю, смог бы, если бы он позволил. По крайней мере, уменьшил бы боли.

— Ну чего там? Распродает что-то? — спросил Ерофей.

— Нет, кузнец помер, — ответил я и взобрался на сиденье.

— Помер? — брови лекаря поползли вверх. — Перепил, что ли?

— Болел, — выдохнул я.

— Туда ему и дорога, — Ерофей с довольным видом ударил лошадей по крупу плеткой, и те покатили повозку дальше по дороге. — Этот самодовольный болван никогда мне не нравился.

Мы выехали из деревни и неспешно поехали по проселочной дороге с глубокими колеями от телег и повозок. С одной стороны простирались поля и пашни, а с другой — рощи и перелески.

Ехали молча. Ерофей насвистывал под нос какую-то мелодию, а я, погрузившись в свои мысли, «просматривал» жизнь Степана. Мне многое не нравилось из того, что видел, но я понимал, что парень просто пытался выжить. Бывало так, что он делал гадости деревенским по указке Ерофея: бросал дохлых мышей в дворовый колодец, поливал какой-то дрянью огороды, травил собак и тому подобное. Парню это не нравилось, он сильно мучился угрызениями совести, но пойти против единственного кормильца не мог.

После полудня мы проехали по ветхому мосту через ручей и остановились на обед. Костер разжигать не стали, доели утреннюю кашу, запили чистой водой из фляжки и продолжили путь.

— Эх, не успеем добраться до Ольховки, — взглянув на солнце, клонившееся к закату, сказал лекарь. — Придется в лесу заночевать.

К этому времени мы уже достаточно отдалились от деревни, поэтому по обе стороны от дороги возвышался густой темный лес.

— Сколько еще ехать? — спросил я.

— Откуда мне знать? — огрызнулся Ерофей. — Это на больших дорогах всякие столбы стоят с указателями, а мы только по своим вехам ездим. Вон, видишь то дерево, — он указал на сухостой, возвышающийся вдали. — От того дерева еще полдня пути.

Степан почти никогда не выезжал из деревни, поэтому его память мне в дороге не помогала.

Когда солнце совсем скрылось за деревьями, стало нестерпимо холодно. Я застегнул тонкую куртку на все пуговицы, накинул на плечи старую фуфайку, прихваченную из стойла, но все равно зуб на зуб не попадал.

— Дядька, давай костер разожжем? — попросил я.

— Рано еще. Остановимся, когда совсем стемнеет, а пока дорогу видно, будем ехать, — ответил он и поплотнее закутался в свой полушубок.

Я бы мог воспользоваться одной согревающей руной, но не хотел тратить энергию, ведь неизвестно, когда вновь удастся пополнить запас.

Проехав еще около часа, мы наконец остановились. В повозке лежали дрова, взятые из дома, поэтому не нужно было искать хворост. Быстро сложив костер, поджег его и опустился рядом на корточки, наблюдая за тем, как огонь разгорается.

— Неси котелок, чаю горячего попьем, — велел Ерофей.

Я вернулся к повозке и увидел, что лошади нервно дергают головами и переминаются с ноги на ногу. Их явно что-то беспокоило.

— Все хорошо. Сейчас вам воды налью и овса насыплю, — я погладил Пепельную по морде, но лошадь не успокаивалась. Она вдруг заржала и поднялась на дыбы.

— Ты чего? — отпрянул я от нее и вдруг понял, что происходит.

Во тьме лесной светились глаза. Десятки пар глаз. Волки…