Глава 8

Цербер

Конечно, училка догадалась. Я так и думал. И это… меняет дело.

Я видел, как она смотрела на меня сегодня. Уже не со страхом. Ну или не только со страхом. Там было что-то еще. Удивление. Благодарность. И… что-то похожее на интерес? Или мне просто показалось?

«Зачем люди делают добрые дела, Анна Викторовна?»

Хороший вопрос. Я и сам себе его задавал не раз за последние дни. Зачем я это сделал? Не из желания замолить грехи. В эту чушь я не верю. И не от скуки. У меня дел хватает даже здесь, в этих четырех стенах.

Может, потому что я увидел в ее глазах то самое отчаяние, которое когда-то испытывал сам? Когда остался один на один с бедой, когда весь мир против тебя и нет никого, кто бы протянул руку помощи? И ты готов продать душу дьяволу, лишь бы выбраться из этой задницы…

А может… мне просто захотелось сделать что-то хорошее? Просто так. Без всякой выгоды. Впервые за очень много лет. Чтобы доказать самому себе, что я еще не окончательно превратился в того монстра, каким меня считают. И каким я сам себя иногда чувствую.

Когда она говорила «спасибо», у нее дрожал голос, а в глазах стояли слезы. Такие чистые, искренние. Не крокодиловы, как у тех продажных шлюх, которые рыдали у меня на плече, выпрашивая очередную побрякушку. Эти слезы… они что-то зацепили во мне. Что-то очень глубоко.

И когда я коснулся её щеки… Черт, я сам не понял, как это произошло. Рука сама потянулась. Просто хотел стереть эту дурацкую слезинку, а получилось… Как будто током ударило. Ее кожа — такая нежная. И она так испуганно замерла, как пойманная в руку птичка. Я видел, как расширились ее зрачки. И, клянусь, мне захотелось… поцеловать ее. Прямо там, в этом убогом кабинете, под прицелом тюремных камер.

Бред. Полный бред. Цербер и сантименты. Цербер и нежность. Это же смешно.

Я должен держать дистанцию. Должен помнить кто я и кто она. Она — просто инструмент. Инструмент для моего УДО. Приятный, интересный, но всего лишь инструмент.

И когда я выйду отсюда, наши пути разойдутся. Навсегда. Так будет правильно. Для нее же лучше. Мой мир — не для таких, как она. Он ее сломает, раздавит, испачкает. А я… я не хочу этого. Почему-то не хочу.

«Лучшая ваша благодарность, — сказал я ей, — это если вы и дальше будете приходить сюда и читать мне умные книжки».

И это почти правда. Мне действительно хочется, чтобы она приходила. Снова видеть ее испуганные, но честные глаза. Слышать немного дрожащий тихий голос. Чувствовать ее присутствие рядом, едва уловимый запах ее духов —легкий, цветочный, такой неуместный в этих стенах.

Училка что-то меняет во мне. Медленно, незаметно. И мне это, черт возьми, не нравится. Потому что это делает меня… уязвимым. А Цербер не может быть уязвимым.

Комиссия по УДО через две недели. Волков говорит, все на мази, шансы стопроцентные. Характеристика от начальства колонии — идеальная. «Встал на путь исправления, активно участвует в культурной жизни учреждения, проявляет тягу к знаниям». Смех, да и только.

А теперь еще и эта бумажка от «учительницы» добавится. «Продемонстрировал глубокий интерес к русской классической литературе, обладает аналитическим складом ума, способен к эмпатии и нравственной рефлексии». Блядь, какие слова умные знает. Эмпатия. Рефлексия.

Еще несколько «уроков». Еще несколько часов рядом с ней. А потом — свобода. И новая жизнь. В которой для таких, как Анна Викторовна, места быть не должно.

Или… все-таки должно?

Я отгоняю эти мысли. Они разрушительны.

Но когда закрываю глаза, пытаясь уснуть на своей жесткой тюремной койке, снова вижу ее лицо, серые глаза. И чувствую на кончиках пальцев тепло ее нежной кожи.

Черт. Что она со мной делает?