37

Вы когда-нибудь видели, как разделывают свинью?

Я — нет. Но по ощущениям во время кесарева мне почему-то приходит именно эта ассоциация. Я представляла, что это происходит как-то… понежнее, что ли.

Но ощущения говорят об ином. И хорошо, что я не вижу этого. И, слава Богу, Богдан тоже. Всё скрыто за ширмой.

Буквально через минуту после начала, я слышу негромкое кваканье, которое через несколько секунд превращается в крик. Оно доносится сначала будто через вату — так я осознаю, что это первый крик моего ребёнка.

— Ну здравствуй, малыш, — шепчу и чувствую, как по вискам стекают слёзы.

Малыша приподнимают наш ширмой, показывая нам с Богданом. Он такой маленький, такой красненький, весь поморщенный, как старичок. Я вижу фиолетовую пуповину, замечаю, как подрагивают его тоненькие ножки.

Я смотрела фотки в интернете, на которых были изображены пухлощёкие карапузы, и только потом до меня дошло, что им месяца по три уже, как минимум. А рождаются они такие вот. А мои ещё и вдвоём там, места совсем мало же было бедняжкам.

Я перевожу взгляд на Богдана и улыбаюсь — настолько искренний восторг светится в его глазах. Настолько чистые это, неподдельные эмоции. Такие ни в одном кино не сыграть даже самому талантливому актёру.

Над малышом у столика колдуют два доктора, или, возможно, это медсёстры. А он всё пищит и пищит, будто котёнок, потерявший мамку.

— Я тут, зайчик, — тихо шепчу.

Мне так хочется увидеть его ближе, прикоснуться.

— Девочка, два триста, — объявляет детская медсестра. — Рост сорок пять.

Дочка! Здравствуй, моя девочка. Теперь ждём сыночка.

Малышку достали так быстро, а мальчика всё никак. Минута проходит, две, три. Я начинаю нервничать. Аппаратура пикает быстрее, и я даже не сразу понимаю, что это моё сердцебиение. Начинает подташнивать и немного кружится голова.

Анестезиолог внимательно отслеживает показатели приборов, но молчит. Значит, нормально?

— Где второй? — тихо спрашиваю у него. — Спросите у хирургов, прошу вас. Где мой мальчик?

— Карина, постарайтесь успокоиться, — отвечает врач спокойно, но сам снова бросает взгляд на монитор. — Они сами всё скажут, не будем мешать.

Секунды кажутся вечностью. Одна-две-три. В голове пусто, в груди давит. Время будто кто-то на паузу поставили. Я бросаю встревоженный взгляд на Богдана, а тот в ответ ободряюще подмигивает, но вижу, что тоже напряжён и сосредоточенно наблюдает за краем ширмы.

И лишь когда раздаётся ещё один писк, более слабый и тихий, но для меня такой же оглушительно важный, как и первый, я выдыхаю и прикрываю глаза от облегчения.

— Пацан, — комментирует врач-хирург, приподнимая малыша над ширмой и демонстрируя нам. — Беглец, блин.

Не знаю, что это значит, не совсем понимаю, куда он там мог в животе от них убегать. Но раз сказали, значит, мог.

— Два килограмма восемьдесят граммов, — объявляет медсестра через минуту. — Рост сорок три сантиметра. Хорошие двойняшки, крепенькие, хоть и рановато. Мама молодец.

И так приятно становится.

Я улыбаюсь и смотрю на Богдана, он подмигивает, тоже улыбается — не вижу под маской, но по глазам догадываюсь. И показывает большой палец вверх.

— Папа тоже у них молодец, — шепчу.

— Да мы заметили, — усмехнувшись, отвечает мне анестезиолог.

Дальше врачи работают со мной. Я ничего не чувствую, кроме лёгкого головокружения.

А потом две медсестры подносят ко мне детей. Они замотаны в пелёночки, видны только красные личики. Я поворачиваюсь и прижимаюсь губами сначала к одному горячему лобику, а потом ко второму.

— Мы дали им молозиво, которое вы сцедили перед операцией.

— Там же капли.

— Им достаточно, — улыбается медсестра. — Через пару часов принесут кормить.

— Так скоро?

— Да. А чего ждать? Детишки они жить хотят, а значит, есть.

Она такая милая. Это приятно. И пусть я больше не увижу её, скорее всего, не узнаю даже имени, но мне она в данный момент очень близка. Потому что в её руках моё дитя.

Я снова смотрю на Богдана. Он ждёт. Терпеливо, но с нетерпением, если можно так вообще выразиться. Тоже безумно хочет поздороваться с детьми.

— Теперь к папочке, — сообщает медсестра, и они с напарницей уносят детей к Богдану.

А у того… слёзы.

Вы вообще видели когда-нибудь, как плачут медведи?

Я теперь да.

Смеётся и слёзы сдержать пытается, прижимает уголки глаз пальцами, а они всё равно стекают под маску. Теряются там, наверное, во вновь выросшей бороде.

Ему подносят малышей и разрешают коснуться костяшками пальцем их личик.

— Папа, пойдёмте с нами, — зовёт его детская медсестра, и я вижу, что Богдан теряется. На меня смотрит.

— Иди, — шепчу ему одними губами. Если я не могу сразу после рождения быть с ними рядом, пусть будет хотя бы он.

Они уходят, а я прикрываю глаза. Чувствую усталость. Взбудораженные эмоции как-то очень осторожно и мягко укладываются внутри, и в голове закрепляется чёткое осознание — я теперь мать.

— Вы как? — слышу сквозь толщу полувязкого состояния сознания.

— Нормально, — открываю глаза. — Долго ещё?

— Уже всё, — улыбается анестезиолог. — Сейчас вас отвезут в палату интенсивной терапии. Постарайтесь поспать хотя бы немного.

Медицинские сёстры меня обрабатывают, потом подвозят каталку, и я чувствую себя блинчиком, потому что на эту каталку меня переворачивают на живот.

Плюх.

Именно так я ощущаю свои бёдра и живот. Ну точнее не ощущаю, а вижу и впечатление именно такое. Брр.

Пока меня везут в палату, я размышляю о том, что кайфа, в общем-то, не поймала. Коллега-приятельница с упоением рассказывала о своих родах. Первые у неё были естественные, и она говорила, что готова была уже хоть на следующий день снова. А вторые кесарево сечение, во время которого она просто отдыхала и болтала с анестезиологом.

Ну-ну.

У меня так не вышло. Я, пожалуй, всё. Двое — план выполнен, Карина.

В палате меня перекладывают на кушетку, слава Богу, на спину. Подключают кучу всяких трубок и мониторов. Рядом лежит ещё одна девушка. Дремлет, кажется.

— А мужа сюда не впустят? — спрашиваю я дежурную в палате медсестру.

— Нет, миленькая, ему сюда нельзя. Вот вечером тебя с детьми переведут в палату, туда он уже и придёт.

— Понятно, — вздыхаю.

— Да ты отдыхай, пока возможность есть, — улыбается девушка. — Нескоро теперь выспишься.

Я пишу Васе сообщение, что всё прошло хорошо, и мои горошинки в порядке, что Богдан успел. Благодарю её от всей души за помощь и прошу передать привет мажору-шумахеру. Что-то мне кажется, что каким бы засранцем он не был, внутри не звенящая пустота у него.

Почему-то посещают мысли об Ирине. И… мне вдруг становится её жаль чисто по-человечески. Как бы там ни было, ей скоро тоже рожать. Мне было страшно, но рядом со мной был любимый человек, и моё сердце спокойно, потому что именно он сейчас рядом с малышами. А Ирина будет одна. И малыш её будет один.

Странно жалеть свою соперницу, и это вызывает некоторый диссонанс во мне. Я не знаю, как это уложить в своей голове, поэтому оставляю как есть.

Я следую совету медсестры и прикрываю глаза. Мне действительно нужно отдохнуть. Я нужна своим детям сильной.