22

В горле становится ком и волной подкатывает тошнота. Я понимаю, что это иррационально, что я ничего плохого не сделала, поступив, как считала правильным, но вопреки здравому смыслу, я чувствую вину. Ответственность скорее. Глупо, но взять и выключить это ощущение не выйдет.

А ещё тревогу.

— Насколько всё серьёзно? — смотрю на Карину не моргая. — Он сильно пострадал?

— Не знаю, Кать, — расстроенно отвечает подруга. — Богдан не сказал.

Хмель от вина, который должен был помочь мне расслабиться этим вечером, играет злую шутку, только усиливая тревогу. Руки леденеют, а под волосами наоборот выступает испарина. Я чувствую, как внутри всё начинает трястись.

— Можешь… можешь позвонить ещё раз? Пожалуйста.

Может, у Кости всего пара царапин, а я веду себя как дура. А может… а что если он сейчас изо всех сил борется за жизнь? Слететь с дороги можно по-разному. Возможно, его просто вынесло на обочину, а может сбросило в глубокий овраг, перевернуло или…

— Сейчас, Кать, — Карина тоже встревоживается, глядя моё состояние.

Она снова набирает номер, смотрит на меня в ожидании ответа, но на том конце только гудки, а потом робот-оператор сообщает, что абонент не отвечает. Карина с сожалением опускает телефон.

— Так, сейчас! — она поднимает вверх указательный палец. — Папина сестра работает в седьмой больнице санитаркой. Обычно после аварий туда везут. Я сейчас позвоню тёте Наде, может она слышала, как и что.

Карина снова набирает номер, несколько минут говорит по телефону.

— Ну что там? — спрашиваю нетерпеливо, едва она отнимает телефон от уха.

— Одевайся, я сейчас вызову такси. Тётя Надя говорит, что привезли на скорой после аварии мужчину несколько часов назад. Насколько серьёзно — не знает, но мы сейчас и сами выясним, как там твой Орешек.

По-прежнему ничего не ясно, и от этого ещё более неспокойно. Если бы Макарский был в порядке, его друг бы сказал Карине по телефону, ведь так? Но он промолчал.

Где-то очень глубоко проскакивает подозрение, а не шутка ли всё это? Вдруг засранец решил проверить мою реакцию? Но я отметаю этот вариант. Откуда он знал, что Карина придёт ко мне, выпьет вина и решит позвонить своему клубному спасителю? Да и не совсем же Макарский дурак, чтобы так шутить.

Я быстро переодеваюсь в джинсы и свитер, кое-как приглаживаю волосы в хвост. Наверное, я буду выглядеть дурочкой, примчавшейся так срочно, когда меня никто и не звал. Но мне всё равно. Да, я приняла решение, что нам не стоит сближаться, но это не значит, что мне плевать. Я должна убедиться, что он в порядке!

Через пятнадцать минут Карине приходит сообщение, чтобы мы спускались. Такси припарковано напротив подъезда, к нему мы и направляемся.

Мы забираемся на заднее сиденье и едем молча. Я взглядом благодарю подругу за то, что она поехала со мной. Карина кивает в ответ и мягко улыбается.

Через пятнадцать минут мы подъезжаем к больнице. Уже вечер, никто нас не пропустит в отделение. Да и на каком основании? Я ему никто. Но тут нам на помощь по просьбе Карины приходит её тётя. Она проводит нас через рабочий вход сзади больницы, выдав бахилы и сказав не шуметь.

— Он на четвёртом этаже. Дальше сами, девочки, — кивает на лестницу для персонала. — Последняя палата вроде бы. Я не пойду, и вы не говорите, что я вас провела. Сестринский пост за поворотом, с этого входа вас никто не увидит.

Тётя Надя уходит, а мы поднимаемся ещё на пролёт. Я чувствую себя какой-то преступницей, пробираясь в палату к Макарскому без разрешения.

Картина со стороны та ещё: две не совсем трезвые учительницы вечером тайно проникают в больницу. Позор. Но я должна знать, что с ним, раз уж он не отвечает на телефон. Может тогда это скребущее за грудиной чувство поутихнет, если смогу убедиться, что ничего особо страшного не произошло с Макарским.

Мы, словно двое воришек, выходим в коридор отделения и тихо крадёмся в сторону дальнего крыла, на которое указала тётя Надя. Завернув за поворот, натыкаемся на высокого мужчину в костюме.

— Здравствуйте, — говорю обескуражено.

— Добрый день, вы куда? — отвечает, изучая нас внимательным взглядом.

Я с ответом теряюсь, но тут на помощь приходит Карина.

— Мы к Константину Макарскому. Он ведь в крайней палате?

Лицо мужчины не выражает абсолютно ничего. Бетон.

— Кем вы ему приходитесь?

И что я должна ответить? Господи, какая же глупая ситуация.

— Его подруги, — снова отвечает Карина.

На лице мужчины появляется что-то отдалённо напоминающее удивление. Очень ироничное удивление, отчего я совсем чувствую себя полнейшей дурой.

— Просто скажите, как он после аварии? — спрашиваю, но мужчина, очевидно и не собирается отвечать. — И мы уйдём.

Вместе этого он звонит по телефону и сообщает кому-то о нас.

— Да, Богдан Викторович, блондинка и рыжая. Понял, — отключает телефон и кивает идти за ним, а мне кажется всё это настолько странным, что хочется дать заднюю.

Но эти мысли отходят на задний план, когда мы приближаемся к крайней палате. Возле неё стоит ещё один мужчина в костюме и Богдан, а из палаты выходит врач и женщина в полицейской форме. Сердце снова заходится в тревожном ритме, но тут нам навстречу из палаты выходит и сам Макарский.

Немного бледный, разбитая бровь заклеена пластырем, ссадина на скуле. Пиджак наброшен сверху, потому что рука перебинтована и прижата к корпусу.

Я застываю в двух шагах, а он замечает меня и поднимает брови, правда, тут же морщится.

— Вот так сюрприз, Катерина, — усмехается.

Нашёл время для веселья.

— Как ты? — я не знаю, что ещё сказать.

— Жить буду, — подходит ближе и кивает Карине, а та, ответив на приветсвие, отходит назад. — Но ты зря приехала.

Вот он — ледяной душ. И я чувствую себя полной дурой.

Идиотка.

— Кхм, — приходится откашляться, чтобы выиграть секунду и совсем не уронить в грязь своё достоинство, — ты прав.

Ответить мне больше нечего, я разворачиваюсь, беру за рукав Карину и тащу за собой, но, как тогда в ресторане, шаг наперерез мне делает охранник. Тот самый, что встретил нас.

— Костя, надо торопиться, — говорит сзади Богдан.

— Едем, да.

Макарский подходит ко мне, берёт под локоть и тащит за собой.

— Пошли, Катя.

Я настолько шокирована происходящим, ничего не понимаю, что несколько шагов иду покорно, и только потом пытаюсь затормозить.

— Куда?

— По дороге расскажу.

— Костя! — я совершенно не понимаю, что происходит. Уж не столько много мы с Кариной и выпили, чтобы не разобрать. — Ты ведёшь себя странно.

— Ладно, слушай, — он тормозит, и я высвобождаю руку. — Тебе не стоило сюда приезжать.

— Это я поняла.

— Помолчи, Катя. Когда кто-то приходит на твоё тёпленькое местечко и пытается тебя подвинуть, тебе это может не понравиться, так ведь?

Моргаю, пытаясь понять, к чему он ведёт.

— Так и в бизнесе. Не везде, ибо мы уже не в девяностых, но на периферии чаще, чем в столице. Я, конечно, был разочарован твоим сегодняшним финтом, но не настолько, чтобы потерять управление автомобилем. Без обид, — Макарский кивает подгоняющему нас Богдану, возле которого осталась Карина. — На дороге меня подрезали, нужно пару дней, чтобы всё прояснить и разобраться. В больнице может быть небезопасно, поэтому я уезжаю на квартиру.

— Хорошо, я поняла, а меня куда тащишь?

— Туда же. Я приставил к тебе на эти пару дней охрану на всякий случай, но ты приехала сюда, засветившись окончательно, так что тебе домой пока тоже лучше не надо.

Поверить не могу во всё это. Мы же не в криминальном сериале. Я спокойно живу себе, никого не трогаю, почему должна кого-то бояться?

— Бред, — качаю головой. — Зачем я кому-то нужна?

— Затем, что ты моя, — отвечает так просто, будто это очевидная вещь. — А теперь поехали.

— Пора ехать, Рома, — командует Макарский водителю, усаживаясь рядом и хлопая дверцей машины.

Притихаю, обхватив себя за локти. Я понимала, что Костя обеспеченный человек, но как-то не видела масштаба. Все эти войны за место, подстроенные аварии, личная охрана, водитель… Это слишком для меня. Это попросту пугает. Я с таким не сталкивалась и как-то и не хочется.

Вышли мы тоже через вход для персонала сзади больницы, где нас ждали три машины. В одну сели я и Костя, в другую Богдан и Карина, а кто был в третьей, я не видела. Да и сильно глазеть по сторонам желания не возникло.

— Карину отвезут домой? — спрашиваю, когда автомобиль выезжает через задние ворота и направляется через жилые дворы.

— Нет, — отвечает Макарский. — Она сегодня останется с Бо. Не волнуйся, твоя подруга взрослая девочка.

И всё же тревога ворочается под рёбрами, заставляя волноваться.

— Я могу ей позвонить? — спрашиваю на всякий случай.

— Если хочешь, — пожимает плечами и снова морщится.

Достаю телефон, но решаю написать, а не звонить. Ответ приходит тут же.

“Всё ок, Катюш, не волнуйся. Я намерена вернуть свои любимые туфли:))”

Смайлики. Значит, у неё правда всё нормально. То, что может напугать меня, для Карины просто выглядит как приключение. Но она тоже не дурочка, думаю, понимает всё, просто её это не столько пугает, сколько развлекает.

— Когда я смогу вернуться домой?

— Когда мы выясним точно, кто особо недоволен, и решим этот вопрос. Думаю, в понедельник спокойно потопаешь на свои уроки.

— А может, мне уехать к родителям в посёлок?

— Нет, я не стану тобой рисковать, Катя.

Вот вроде бы меня сейчас лишают права выбора, но сказано это таким тоном, что внутри всё будто водой горячей залили. Не знаю, насколько на самом деле ситуация является серьёзной, но такая забота обезоруживает.

Дальше едем молча. Макарский хоть и выглядит спокойным, но я вижу, что напряжён. Он внимательно следит за дорогой, глядя в лобовое. Взгляд прямой, никаких ухмылок или шуточек-шпилек. Сейчас я будто вижу совсем другого человека. Как тогда в офисе, но ещё серьёзнее, несмотря на явную бледность и усталость.

Я обращаю внимание, что по пути первая и вторая машины куда-то сворачивают, и мы едем одни. Подъезжаем спустя минут двадцать к обыкновенному пятиэтажному дому. Водитель выходит первым, за ним Костя и уже я. Идём в подъезд тоже за водителем, поднимаемся на третий этаж, и там уже Макарский отпускает водителя.

— Проходи, Катерина, — открывает двери ключом, пару секунд прислушивается, и только тогда входит сам и приглашает меня.

Я чувствую себя неловко, переступая порог. Казалось бы, чего смущаться, если позволяла мужчине делать со мной, что он делал в отеле в Москве. Но такое ощущение, что это было невероятно давно и не со мной. Сейчас же я будто узнаю Костю с другой стороны. Хотя, по факту, что вообще я знаю о нём?

Он включает свет и сбрасывает туфли. Я тоже снимаю сапоги и пальто, осматриваюсь. По подъезду и двору и не скажешь, что внутри могут быть такие хоромы. Дизайнерский ремонт, техническое обеспечение, переделанная планировка.

— Это твоя квартира?

— Нет, конечно. Мы тут на пару дней.

Я замираю посреди широкой кухни-гостиной, наблюдая, как Макарский стаскивает с плеч пиджак и расстёгивает пуговицы на рубашке.

— Поможешь? — спрашивает, протягивая забинтованную руку.

— Конечно, — смагриваю оцепенение и подхожу ближе.

Берусь дрожащими пальцами за манжету и тяну ткань аккуратно, стаскивая с руки. У него от пальцев на всё запястье и до середины предплечья наложен полимерный лангет.

— Перелом? — спрашиваю, чтобы немного разбавить возникшее напряжение в воздухе.

— К счастью, нет. Растяжение. Легко отделался.

— Хорошо, — резюмирую, чувствуя, как голос немного садится, когда Костя протягивает второе запястье, на котором тоже нужно расстегнуть пуговицу.

— Катя, расслабься, — устало усмехается, и я поднимаю на него глаза. — Ванная возле кухни, в холодильнике бери всё, что хочешь. Я бы предпочёл, чтобы ты спала рядом, но спальни, если что, тут две. В шкафу должны быть новые хлопковые футболки. Спокойной ночи.

Он стаскивает рубашку со второго плеча, а я прикипаю взглядом к его обнажённому телу. У Кости подтянутый, суховатый торс с очерченными мышцами. Он скорее худой, но жилистый.

Вздрагиваю, когда Макарский отворачивается и уходит в одну из комнат, прикрыв дверь не до конца. Надо же, стою тут и пялюсь, как дурочка.

Выпитое вино, тревога и волнение наваливаются усталостью как-то в момент, и мне кажется, что вот-вот подкосятся ноги. Я быстро нахожу ванную, умываюсь и иду туда, где, по словам Макарского должна быть ещё одна спальня. Падаю на кровать, не переодеваясь и тут же отключаюсь.

Сколько удаётся поспать, не знаю, но просыпаюсь от того, что мне становится жарко. Ночью у нас в Волгограде топят сильнее, особенно, когда температура опускается ниже нуля, а на сегодняшнюю ночь как раз обещали заморозки. Стаскиваю свитер и беру одну из футболок, которые действительно нахожу в шкафу. Футболка большого размера — мужская, так что даже прикрывает мне бёдра до середины, и я решаю снять и джинсы.

Снова укладываюсь в постель, как слышу шум. Подскакиваю, ощущая, как резко разгоняется сердце. Становится страшно, но тут же слышу негромкие ругательства. Это Костя. Мало ли что у него случилось.

Выбегаю в коридор и понимаю, что звуки были из кухни. Стараясь ступать тихо, иду туда.

Макарский сидит за столом на кухонном диванчике, откинув затылок на спинку. Свет горит только на вытяжке над плитой, но всё равно видно, как на столе рассыпаны таблетки.

— Разбудил? — спрашивает хрипло. — Извини.

— Тебе плохо? — подхожу ближе и сгребаю со стола таблетки обратно в баночку.

— Башка раскалывается, — приоткрывает глаза с явным трудом. — Пройдёт, Китти Кэт. Сейчас выпью колёс, которые доктор прописал, отосплюсь и буду в норме. Иди ложись.

Пойду, но сейчас не могу оставить его. Нахожу стакан, наливаю в него воды из фильтра и протягиваю Макарскому. Тот забрасывает в рот сразу несколько таблеток и запивает.

— Спасибо, Катерина, — даже подмигивает, но видно, что азарта в нём сейчас в минус. — Пойду спать.

Он встаёт, но вдруг пошатывается, ухватившись за край стола.

— Дерьмо, — встряхивает головой, но, кажется, это не особо помогает, и мне приходит поддержать его плечом.

— Пойдём, я проведу тебя.

— Хреновое дело, Катрин, — Макарский острит, но всё же позволяет себе опереться на меня хоть немного. — Ты вроде как не должна видеть меня таким, да?

— Мы все люди, Костя. Даже у таких засранцев, как ты, бывают слабости и неудачные дни. А ещё мне кажется, ты перестарался с обезболивающими.

— Угу, это точно.

Мы доходим до комнаты, в которой он спал, и я замечаю, как Макарский улыбается, а потом пальцы руки, которой опирается на меня, мягко запускает мне в волосы и мягко их перебирает. Это буквально пара секунд, но вызывает внутри острую волну тепла, какую-то щемящую взволнованность.

Мы доходим до постели, и Костя буквально валится на кровать, выдыхая с облегчением, когда голова касается подушки, и прикрывая глаза. В порыве заботы я решаю накрыть его одеялом, но едва хочу убрать руку, Костя перехватывает мои пальцы.

— Останешься? — говорит сонно, не открывая глаз.

— Костя… — хочу высвободить руку.

— Просто ложись рядом, Катерина. Не бойся. Ты же сама видишь, я еле живой. Твоей непорочности ничего не угрожает.

Вот даже сейчас умудряется язвить. Действительно крепкий орешек.

— Хорошо, — соглашаюсь, удивляясь сама своему решению.

Обхожу кровать и укладываюсь рядом с ним, положив голову на соседнюю подушку. Между нами полметра, не меньше. Вздрагиваю, когда Макарский снова берёт меня за руку, а потом кладёт себе на глаза.

Ему действительно плохо, и вот такой просто жест, своеобразная просьба о помощи и признание слабости будоражит во мне нежность. Да, это именно она разливается за грудиной тёплом и мягким трепетом.

Кажется, Карина права. Я влипла в него уже слишком глубоко. Встряла по полной программе.

— Кать, укройся, ладно? — говорит сонно. — У меня сотряс мозга, но то, что ниже — работает, и твои голые ножки не способствуют отдыху.

Вот поганец. Хочется выдернуть руку и уйти, чтобы это его, куда не добрался сотряс, успокоилось. Но он сжимает мои пальцы и буквально через несколько секунд отключается. А я продолжаю какое-то время наблюдать, как мерно вздымается и опускается его грудь, как расслабляется лицо, когда уходит напряжение от боли.

Наблюдаю и понимаю, что вот это щемящее чувство в сердце мне приятно. Знаю, что опасно. Знаю, что может принести такую боль, от которой придётся оправляться годами, но… Сейчас я и сама позволяю ему там селиться и расправлять крылья.

И тоже прикрываю глаза и засыпаю.