Глава 12

Тепло его тела, когда ветер дул с его стороны, и воздух становился теплее, словно он излучал тепло, как печь, как маленькое солнце, заключенное в человеческую форму. Запах мяты и озона, который теперь ассоциировался у меня только с ним — так прочно, так неразрывно, что, если бы меня разбудили среди ночи и спросили, чем пахнет Лайам ap’Шайн, я бы ответила не задумываясь, мгновенно, одним словом.

Взгляд, который я ощущала спиной — пристальный, внимательный, изучающий. Он смотрел на меня, когда я смотрела вперед, и я чувствовала это кожей, затылком, каждой клеточкой, каждым волоском, вставшим дыбом. Чувствовала, как он скользит по моим плечам, по линии позвоночника, по волосам, выбившимся из хвоста, — и от этого взгляда мне было одновременно жарко и холодно, как в лихорадке.

— Мы почти пришли, — сказала я, когда впереди показалась вывеска лавки госпожи Эллен. Знакомая до боли деревянная дверь, покрашенная в темно-зеленый, с выцветшей, потрескавшейся золотой надписью «Магические книги. Редкие издания». Колокольчик над входом, который звенел каждый раз, когда открывалась дверь, и чей переливчатый звон я могла бы узнать из тысячи. — Ты ждешь снаружи.

— Хорошо, — ответил он спокойно.

Я удивилась, что он не спорит. Ожидала хотя бы попытки зайти, хотя бы вопроса «почему», хотя бы еще одной своей фирменной улыбки, которая заставляла меня соглашаться на то, на что я не хотела соглашаться. Ожидала привычного давления, привычной настойчивости.

Но Лайам остановился у двери, прислонился к стене, скрестил руки на груди и вытянул длинные ноги, скрестив их в лодыжках. Принял такую расслабленную, ленивую позу, будто собрался ждать здесь вечность. Будто у него не было других дел, кроме как стоять у старой книжной лавки и ждать меня.

— Я быстро, — сказала я, уже берясь за прохладную медную ручку.

— Я никуда не ухожу.

Я зашла в лавку, и колокольчик над дверью звякнул — высоко, чисто, мелодично, оповещая о моем приходе.

Внутри пахло старыми книгами, воском от свечей и чем-то сладким — госпожа Эллен всегда держала на прилавке хрустальную вазочку с леденцами. Полки были заставлены книгами от пола до потолка, некоторые такие старые, что их переплеты рассыпались, и они хранились в специальных коробках, как драгоценности. В углу стояло потрепанное, продавленное кресло, где госпожа Эллен любила читать по вечерам, а на стене висела карта магических школ, вся испещренная пометками, стрелками и заметками на полях.

Она вышла из подсобки, вытирая руки о передник, увидела меня и расплылась в широкой, искренней улыбке.

— Эйра, дорогая! А я уж думала, ты не придешь! Твой заказ… — Она всплеснула руками, и ее круглые щеки порозовели от волнения. — Такой заказ, милочка! Я такого давно не видела. Пять томов, и каждый — настоящая редкость. Особенно тот, который вы так ждали, — она понизила голос до заговорщицкого шепота, — я сама чуть не расплакалась, когда его в руках держала. Это же история. Живая история.

— Я знаю, — перебила я, чувствуя, как нетерпение поднимается во мне, как волна, которая вот-вот накроет с головой. — Покажите, пожалуйста.

Она кивнула и скрылась за шторой, а я осталась стоять, переминаясь с ноги на ногу, как девчонка перед праздником. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать. Три года. Я ждала эти книги три года. С того самого дня, когда впервые прочитала о них в старом трактате, который нашла в пыльном, забытом углу академической библиотеки. С того самого дня, когда поняла, что хочу стать целителем не просто хорошим, а лучшим. Тем, кто возвращает невозможное.

Госпожа Эллен вышла с пятью томами в руках — тяжелыми, массивными, в кожаных переплетах, с золотым тиснением на корешках, которое тускло мерцало в свете свечей. Она аккуратно, почти благоговейно поставила их на прилавок, и я протянула руки, чувствуя, как дрожат пальцы.

«Секреты древней целительской магии» лежала сверху.

Я провела пальцами по кожаному переплету, чувствуя подушечками каждую неровность, каждую линию тиснения, каждую царапину, оставленную временем. Кожа была теплой — или мне это только казалось. Потом открыла — страницы пахли стариной, чернилами, пылью веков и чем-то неуловимым, чем пахнут только старые книги, пережившие не одно поколение читателей. Чем-то, от чего щемило сердце и подступали слезы к глазам.

Текст был написан мелким, аккуратным почерком, с тонкими, изящными рисунками на полях, с пометками древнего целителя, который держал эту книгу в руках столетия назад. Я видела схемы меридианов, которые никогда раньше не встречала, формулы, о которых только слышала в легендах, техники, которые считались утерянными навсегда.

Внутри разливалось тепло. Глубокое, настоящее, почти физическое. Это было то самое чувство, ради которого я училась, ради которого корпела над учебниками ночами, ради которого отказывалась от прогулок и вечеринок, ради которого ссорилась с родителями, которые хотели, чтобы я выбрала что-то более «спокойное».

— Спасибо, — выдохнула я, и в голосе моем прозвучало что-то, похожее на благоговение. — Спасибо большое, госпожа Эллен. Вы даже не представляете, что для меня это значит.

— Не за что, дорогая. — Госпожа Эллен улыбнулась и кивнула в сторону окна. — А твой молодой человек ждет снаружи? Я видела, он с тобой пришел.

Я проследила за ее взглядом. Сквозь запыленное стекло было видно Лайама — он стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то вдаль, но я почему-то была абсолютно уверена, что он знает, что я на него смотрю. Он всегда знал. Всегда чувствовал.

— Он не мой молодой человек, — привычно ответила я, хотя в этот раз слова прозвучали как-то неуверенно. Даже для меня самой.

— А кто же? — Госпожа Эллен прищурилась с хитрецой, и в ее глазах заплясали смешинки. — Я таких взглядов много видела за свою долгую жизнь. Он смотрит на тебя так, будто ты — самая ценная книга в его коллекции. Или самое дорогое сокровище. Я уж не знаю, что для молодых людей сейчас важнее.

— Проблема, — ответила я, но голос мой дрогнул, и госпожа Эллен, конечно, это заметила. Она была женщиной наблюдательной, за тридцать лет работы с книгами и людьми она научилась читать их не хуже, чем старинные манускрипты.

— Проблемы так не смотрят, дорогая, — сказала она мягко, почти нежно. — Проблемы хотят решить и забыть. А он… он смотрит так, будто хочет запомнить каждую секунду. Каждое твое движение. Каждый вздох.

Я промолчала. Не знала, что сказать. Госпожа Эллен рассмеялась — звонко, по-доброму, и похлопала меня по руке своей теплой, сухой ладонью.

— Иди уже, не томи его. А книги я заверну, чтобы нести было удобнее.

Она упаковала тома в плотную, коричневую бумагу, перевязала бечевкой, и я положила их в сумку. Они были тяжелыми — все пять томов тянули килограммов десять, наверное, — но я не чувствовала веса. Или не хотела чувствовать.

Я вышла на улицу, и солнце ударило в глаза, заставив прищуриться. Лайам стоял на том же месте, прислонившись к стене. Увидел меня, выпрямился, и его взгляд скользнул к сумке — оценивающе, прикидывая вес.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Тяжело?

— Нормально.

— Дай понесу.

— Я сама.

— Эйра. — В его голосе появилась настойчивость, но не та, которая раздражала, а какая-то другая, почти просящая.

— Я сказала — сама.

Он не спорил. Просто пошел рядом, и мы двинулись дальше. К моим родителям.

Я шла и чувствовала тяжесть книг, но это была приятная тяжесть — вес знания, вес достижения, вес того, к чему я стремилась три года. И еще я чувствовала его присутствие — шаг за шагом, улицу за улицей.

Он не пытался заговорить, не лез с расспросами. Просто шел рядом, и это молчание было другим, не напряженным, как утром, а почти спокойным. Я даже поймала себя на мысли, что мне… не неприятно. Что его присутствие перестало давить, перестало раздражать, перестало вызывать желание убежать или закричать.

Я шла и думала о том, как странно устроен мир. Три года я его избегала. Три года я выстраивала маршруты, чтобы не пересекаться с ним в коридорах. Три года я убеждала себя, что он — всего лишь самовлюбленный аристократ, который привык получать всё, что захочет. И вот он идет рядом, и я не знаю, что с этим делать.

Когда мы дошли до поворота на аристократический квартал, где дома становились выше, а улицы — шире, где перед каждым особняком были разбиты палисадники с цветами, я остановилась.

— Лайам.

— Да? — Он остановился тоже, повернулся ко мне, и в его глазах не было обычной насмешки. Только спокойное, ровное внимание.

— Дальше я иду одна. — Я посмотрела на него, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри всё дрожало. — Это не обсуждается.

Он посмотрел на меня. Долго. Пристально. Я видела, как его кадык дернулся, словно он хотел что-то сказать, но сдержался. Видела, как напряглись мышцы на его челюсти, когда он стиснул зубы, подавляя возражения. Потом он кивнул.

— Хорошо.

Я ждала, что он начнет спорить. Что приведет тысячу аргументов, почему ему нужно идти со мной. Что скажет, что в парке опасно, что книги тяжелые, что он хочет познакомиться с моими родителями. Но он просто стоял и смотрел, и в его взгляде было что-то, от чего у меня снова перехватило дыхание.

— В понедельник, — сказала я, делая шаг назад, к родительскому дому, который уже виднелся в конце улицы — двухэтажный особняк с зеленой крышей и белыми ставнями. — Мы начнем занятия. В библиотеке. С теории. Если ты не будешь меня бесить, я подумаю насчет практики.

Он улыбнулся. Медленно, тепло, совсем не так, как обычно. В его улыбке не было привычной насмешки, не было превосходства, не было той самоуверенности, которая обычно заставляла меня скрежетать зубами. Было что-то уязвимое, почти благодарное. Что-то, что делало его не королем боевого факультета, не наследником древнего рода, а просто… Лайамом. Просто парнем, который смотрит на девушку так, будто она — весь его мир.

— Договорились, — сказал он, и в его голосе было столько тепла, что у меня защипало в глазах.

Я развернулась и пошла к родительскому дому. Шаг за шагом, чувствуя, как тяжелая сумка оттягивает плечо, как солнце греет макушку, как ветер играет с подолом мантии. Я слышала его дыхание за спиной — он не уходил. Стоял и смотрел.

Сделала несколько шагов. Пять. Десять. Пятнадцать. Потом — не удержалась — обернулась. Он стоял на том же месте. Смотрел мне вслед. Ветер шевелил его светлые волосы, и он стоял так неподвижно, что казалось — он готов ждать вечность. Сколько нужно. Столько, сколько потребуется.

— Иди уже! — крикнула я, и мой голос прозвучал громко в тишине аристократической улицы, где даже птицы, казалось, притихли.

— Иду, — ответил он, но не двинулся с места. Только улыбнулся — той самой улыбкой, которая теперь будет сниться мне ночью, которую я буду вспоминать, когда буду засыпать, и от которой у меня будет сладко щемить в груди.

Я покачала головой и пошла дальше. В груди было странное, щемящее чувство. Не злость. Не раздражение. Не то привычное раздражение, которое я носила в себе три года, как щит. Что-то другое. Что-то, чему я пока не хотела давать имя. Что-то, что пульсировало в такт сердцу и заставляло губы кривиться в улыбке, которую я отчаянно пыталась сдержать, кусая губы изнутри. Что-то, что делало воздух слаще, а мир — ярче.

Но в понедельник мы начнем занятия. В библиотеке. С теории. И я поклялась себе, что не позволю этому человеку снова вывести меня из равновесия. Ни за что. Я почти поверила в это. Почти.