Глава 20

Я не собиралась принимать его помощь. Ни за что. Никогда. Даже если бы он оказался последним человеком в этой Академии, а все остальные маги, студенты, преподаватели и сторожа взяли бы и испарились, словно утренний туман над Восточным озером. Даже если бы каменные полы под моими ногами разверзлись, являя бездонную пропасть, а единственной опорой во всей вселенной осталась бы его протянутая рука — сильная, с длинными пальцами и побелевшими костяшками от вечных тренировок с мечом. Нет. Спасибо. Обойдусь. Как-нибудь сама. Упаду в пропасть, расшибусь, но не приму.

Я повторяла это про себя, как мантру. Как заклинание высшего порядка, способное защитить меня от его чар. Не от его магии, нет — его магия была разрушительной, грубой, смертоносной. Огненные вихри, способные плавить камень. Силовые волны, от которых трескались стены полигонов. Воздушные лезвия, рвущие плоть тренировочных манекенов так легко, словно те были сделаны из бумаги. Все то, чем боевые маги крошат противников на турнирах и в реальном бою, за что их боятся и уважают. Но это не пугало меня. Совсем.

Страшным — по-настоящему страшным, до дрожи в коленях, до противного холодка в солнечном сплетении — было другое. То, как он смотрел на меня. Не так, как смотрели другие парни в Академии — с наглым интересом или показным равнодушием. Он смотрел так, словно видел меня насквозь. Словно читал каждую мысль, каждое сомнение, каждую мою глупую надежду. Словно ему было по-настоящему интересно то, что скрывается за моей броней из язвительности и холодности.

И его улыбка. Эта проклятая, невозможная улыбка — не нахальная, не самодовольная, а мягкая, понимающая, какая-то очень личная, будто мы с ним знали друг друга тысячу лет и делили на двоих какой-то огромный, важный секрет. И его голос — низкий, бархатистый, с легкой хрипотцой, словно он только что проснулся или, наоборот, еще не ложился. Этот голос проникал под кожу, как теплое вино, растекался по венам и заставлял мое сердце биться быстрее — не от страха, а от чего-то совершенно другого.

Вот это было по-настоящему опасно. Это могло разрушить меня куда вернее любого огненного вихря.

— Нет, — сказала я твердо, стоя в темном коридоре мужского общежития, и мой голос прозвучал холоднее, чем я рассчитывала. — Я сама справлюсь.

Он стоял передо мной — высокий, широкоплечий, в простой рубашке с закатанными до локтей рукавами, и от него пахло мятой и озоном, как после грозы. Позади него, в глубине коридора, горел одинокий магический фонарь, и его свет золотил темные волосы Лайама, делая их похожими на расплавленную бронзу.

Я ожидала, что он начнет спорить. Что нахмурится, скрестит руки на груди и скажет что-нибудь вроде «Не глупи» или «Ты же понимаешь, что одна не справишься». Так сделал бы любой другой парень. Так сделал бы Феликс, видно еще один его друг — он всегда, когда мы пересекались, спорил со мной до хрипоты, доказывая, что я слишком упряма и что мое упрямство до добра не доведет.

Но Лайам не был любым другим парнем. В том-то и заключалась проблема.

Он улыбнулся. Не нагло, не вызывающе, не с той снисходительной усмешкой, с какой обычно смотрели на меня боевики, когда я пыталась делать вид, что не нуждаюсь в их помощи. Он улыбнулся мягко, понимающе, почти нежно — так, словно моя резкость вовсе не обидела его. Словно он понимал причину этой резкости. И от этой улыбки, от этой чертовой нежности, у меня внутри что-то дрогнуло, и мне захотелось одновременно ударить его кулаком в плечо и… Нет. Только ударить. Определенно только ударить.

— Как знаешь, — ответил он, и его голос прозвучал до отвращения спокойно. Он отступил на шаг назад, уступая мне дорогу. — Но если вдруг передумаешь — я буду неподалеку.

— Не передумаю, — отрезала я. Голос прозвучал резко, словно удар хлыста.

Я развернулась на каблуках своих сапог — резко, слишком резко для того, чтобы движение выглядело уверенным, — и зашагала прочь по темному коридору. Мои шаги гулко отдавались от каменных стен и высокого потолка, множились эхом, разбегались по пустым переходам. Я шла быстро, почти бежала, перепрыгивая через выбоины в каменном полу, и спиной чувствовала его взгляд. Он прожигал меня насквозь — горячий, пристальный, внимательный. И я знала, знала совершенно точно, что он стоит и смотрит мне вслед, не двигаясь с места.

Я не обернулась. Не доставила ему такого удовольствия. Не показала, что мое сердце колотится где-то в горле, а дыхание сбилось вовсе не от быстрой ходьбы.

Прошло три часа. А может быть, четыре. Я потеряла счет времени где-то между библиотечным чердаком и оранжереей, когда стрелки моих карманных часов замерли — то ли от пыли, то ли от какого-то остаточного заклинания, витавшего в воздухе. Время остановилось, застыло, как желе, а вместе с ним застыла и моя надежда найти эту проклятую тварь.

Ночь опустилась на Академию тяжелым, непроницаемым покрывалом. Она прокралась через бойницы, просочилась сквозь щели в старых оконных рамах, залила коридоры плотной, вязкой чернотой, которую не могли разогнать даже магические фонари. Даже звезды — вечные, верные звезды, которые обычно мерцали сквозь облака над Академией, — исчезли, спрятались за плотной пеленой туч, словно боялись смотреть на землю.

Я облазила каждый уголок, который могла вспомнить за три года учебы. Каждую щель, каждую нишу, каждое потайное место. Чердак над библиотекой, где пахло вековой пылью, сухими травами и мышами — этот сладковатый, тошнотворный запах, от которого першило в горле. Я перерыла груды старых книг и свитков, опрокинула стопку деревянных ящиков, заглянула в дымоход камина, который не разжигали, наверное, со времен основания Академии. Подвал под лабораторным корпусом — сырой, холодный, пропахший плесенью и химическими реагентами, где со стен свисали седые клочья паутины, а под ногами хрустели какие-то древние кости — то ли мышиные, то ли птичьи, то ли, прости Мерлин, человеческие. Там было так темно, что мой световой шар дрожал и гас каждые пять минут, и мне приходилось тратить силы на его поддержание.

Оранжерею — огромную, стеклянную, где даже глубокой ночью было влажно, душно и неестественно тепло. Там пахло сырой землей, цветущими магнолиями и чем-то острым, пряным, от чего кружилась голова. Капли конденсата стекали по стеклянным стенам, словно слезы, а тени от гигантских пальм и разлапистых папоротников напоминали когтистые лапы, которые тянулись ко мне, стоило на секунду зазеваться. Один особенно злобный куст — кажется, гибрид шиповника и какого-то магического растения — атаковал меня, когда я заглянула под скамейку с удобрениями, и оставил на память две глубокие царапины на ладонях.

Старый склад с метлами и чистящими зельями — узкую, заставленную комнату, где пахло уксусом, воском и застарелой магией. Я переворошила там все: опрокинула ведро с тряпками, заглянула за бочки с мыльным раствором, отодвинула тяжелый стеллаж, рискуя надорвать спину. Подсобку в столовой — темную, душную каморку, где пахло кислой капустой, прогорклым маслом и еще какой-то гадостью, которую я не смогла идентифицировать. Там было так тесно, что я дважды ударилась головой о низкую притолоку, и теперь на лбу набухала шишка.

Ничего. Нигде. Ни следа. Ни единой рыжей шерстинки.

Кошка-нечисть — это мелкое, вертлявое, абсолютно невыносимое создание с серебряными рунами на ошейнике и наглыми желтыми глазами — будто растворилась в воздухе. Испарилась. Провалилась сквозь землю. Словно ее никогда не существовало, словно я гонялась за призраком, за плодом моего воображения.

Я стояла у черного входа в кухню, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и пыталась отдышаться. Грудь вздымалась и опускалась часто, судорожно, как у загнанного зверя. Волосы выбились из косы, которую я заплела еще днем, и теперь прилипали к влажным вискам, лезли в глаза, в рот, мешали видеть. Мой дорожный плащ — любимый плащ, который всегда сидел на мне идеально — был весь в пыли, паутине и каких-то подозрительных бурых пятнах. На левом плече красовалась длинная прореха — память о встрече с гвоздем на складе.

На ладонях горели две свежие царапины — результат близкого знакомства с тем самым злобным кустом. Я поднесла их к лицу и в слабом свете магического фонаря, висевшего над кухонной дверью, увидела, что царапины воспалились и покраснели. Нужно будет обработать, подумала я вяло. И наверное, наложить легкое заживляющее заклинание. Наверное. Когда-нибудь. Когда у меня будут силы.

Ноги гудели от усталости. Ныли колени, болели ступни — я набегала по лестницам и переходам, наверное, несколько лиг. В голове, пульсируя в такт сердцу, билась одна-единственная мысль, горькая, беспощадная, невыносимая: я не справлюсь. Одна — не справлюсь. Я никогда не найду эту проклятую кошку.

Как бы страшно не было это признавать. Мне и правда нужна была помощь.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Холодный камень стены приятно остужал разгоряченную спину — даже через плащ и рубашку я чувствовала его ледяное прикосновение. Я стояла так несколько секунд, а может быть, минут, позволяя усталости и отчаянию накрыть меня с головой. Позволяя себе признать то, что я отказывалась признавать последние четыре часа.

Я не могу сделать это в одиночку. Не могу. У меня не хватит ни сил, ни времени, ни магии. Мне нужен кто-то, кто знает Академию не хуже меня. Кто умеет искать — быстро, умело, методично. Кто не станет задавать лишних вопросов. Кто согласится помочь без условий и без…

— Ты следил за мной все это время?

Я открыла глаза и резко повернула голову. Движение вышло дерганым, почти судорожным — как будто я защищалась от удара.

В пяти шагах от меня, прислонившись к стене с той же ленивой, расслабленной грацией, что и я, стоял Лайам ap’Шайн. Он явно перенял мою позу — или я его, теперь уже не разобрать. Руки скрещены на груди, подчеркивая ширину плеч. Ноги вытянуты, скрещены в лодыжках. Голова чуть склонена к плечу, отчего темная прядь волос падала на лоб, почти закрывая правый глаз. В тусклом, дрожащем свете магического фонаря, висевшего над кухонной дверью, его лицо казалось вырезанным из мрамора — точеное, четкое, холодное, безупречное. Острые скулы, твердая линия подбородка, прямой нос — слишком правильные, слишком красивые черты. Но в глазах, серых, как грозовое небо перед бурей, плясали теплые золотистые искорки.

— Нет, — ответил он спокойно, и в его голосе не было ни капли насмешки, ни капли злорадства. Ничего из того, что я ожидала услышать. — Я не следил за тобой. Я просто наблюдал.

— Это одно и то же! — Я оттолкнулась от стены и выпрямилась, чувствуя, как волна возмущения придает моему измученному телу новые силы. Кровь прилила к щекам, сердце забилось быстрее. — Ты ходил за мной по всей Академии и смотрел, как я обшариваю каждый угол, каждую подсобку, каждую щель⁈ И ты не подошел, не помог, просто стоял и… наблюдал?

Я почти кричала. Мой голос разносился по пустому коридору, отражался от стен, возвращался ко мне эхом. В окне за спиной Лайама что-то дрогнуло — кажется, потревоженная летучая мышь.

— Ты сказала, что справишься сама, — напомнил он, и улыбка — та самая, мягкая, понимающая — тронула уголки его губ. — Я решил, что не стоит мешать. Ты же у нас девушка гордая, помощь не принимаешь, чужие руки отталкиваешь. Зачем мне было нарываться на очередную колкость?

Я открыла рот, чтобы возразить — резко, язвительно, как я всегда возражала ему последние три года, — и закрыла. Проклятье. Проклятье, проклятье, проклятье. Он был абсолютно, до тошноты прав. Я сама его оттолкнула. Я сама сказала, что справлюсь — три с половиной часа назад, в коридоре его общежития. Я сама отрезала: «не передумаю». Я сама отказалась от его помощи, не задумываясь, действуя на автомате, повинуясь инстинкту, который требовал держаться от Лайама ap’Шайна как можно дальше.

И он, вместо того чтобы навязаться, вместо того чтобы снова — как уже было однажды — хватать меня за руку и тащить куда-то, просто… ждал. Был рядом. Но не вмешивался. Наблюдал, как я выбиваюсь из сил, и ничего не делал.

И от этого почему-то становилось не легче, а тяжелее. Потому что я понимала: он ждал не для того, чтобы позлорадствовать. Он ждал, потому что знал — я сама приду. Когда пойму, что не справляюсь. Когда гордость уступит место отчаянию. И я пришла к этому моменту. Стояла сейчас у грязной стены кухни, измученная, искусанная кустом, и готова была просить о помощи.

— Ты невозможен, — выдохнула я, прижимая пальцы к переносице. Там, между бровей, зарождалась тупая, ноющая головная боль.

— Мне это говорили, — отозвался он с той же легкой, почти ленивой интонацией. — Но обычно совсем в другом контексте. И совсем другим тоном.

Я метнула в него убийственный взгляд — острый, как бритва, способный, кажется, разрезать камень. Но он только улыбнулся шире, и в его серых глазах заплясали дьявольские огоньки. Потом он отлепился от стены — одним плавным, текучим движением, каким двигаются только очень хорошо тренированные боевые маги, — сделал пару шагов и остановился напротив меня.

Ближе, чем следовало. Гораздо ближе.

Я чувствовала запах мяты и озона, исходивший от него — свежий, прохладный, с легкой горчинкой. Запах, который я знала слишком хорошо. Запах, который преследовал меня три года — в аудиториях, в коридорах, в столовой, даже в библиотеке, куда он, казалось, никогда не заходил до нашего третьего курса. И этот запах, который раньше вызывал во мне только раздражение и желание уйти, сейчас вдруг показался… успокаивающим. Родным. Тем, что говорит: ты больше не одна.

— Так что, — сказал он, наклоняясь ко мне. Его голос понизился до того самого интимного шепота, от которого у меня всегда — всегда! — мурашки бежали по спине, а дыхание перехватывало, — тебе все еще нужна помощь? Или ты еще пару часов побегаешь, чтобы окончательно убедиться в том, что я тебе нужен?

Вот так. Не «нужна моя помощь?». А «я тебе нужен». Он умел формулировать фразы так, что каждое слово било в цель.

Я молчала, глядя на него снизу вверх. Он стоял слишком близко — нас разделяли какие-то жалкие полшага, не больше. Я видела каждую ресницу, обрамлявшую его серые глаза, видела крошечный шрам над левой бровью — память о тренировке на втором курсе, — видела, как подрагивает жилка на его шее. Он был выше меня на целую голову, и мне приходилось задирать подбородок, чтобы смотреть ему в лицо.

Внутри меня боролись гордость и отчаяние, и эта битва была страшнее любого магического поединка. Гордость — моя старая, верная подруга, которая никогда не подводила меня, — кричала во весь голос. Она вопила, что я не должна соглашаться, что это ловушка, что он будет должен мне эту помощь, что он потом непременно использует ее против меня. Что я обещала себе — дала слово — никогда не зависеть от Лайама ap’Шайна ни в чем.

Но отчаяние — тихое, измученное, смертельно уставшее — звучало громче. Оно шептало мне на ухо о декане Шантере, который завтра утром обнаружит пропажу фамильяра. О Мире, которая вернется и попадет под раздачу. О кошке-нечисти, которая сейчас, возможно, грызет чью-нибудь дипломную работу в подвале лабораторного корпуса. О том, что если я не найду эту тварь до рассвета, последствия будут катастрофическими. И о том, что Лайам, при всех его недостатках, никогда — ни разу за три года — не давал мне повода сомневаться в нем, когда дело касалось серьезных вещей.

— Ладно, — сказала я наконец, и собственный голос показался мне чужим — глухим, усталым, лишенным привычной брони. — Но у меня есть условия.

— Я весь во внимании, — отозвался Лайам, и в его глазах мелькнуло острое, искреннее любопытство. Он выпрямился, но не отступил — так и стоял в полушаге, глядя на меня сверху вниз. — Какие условия, милая целительница?

— Первое, — я подняла указательный палец, чувствуя, как горят щеки от смущения и злости одновременно. — Прогулка, или как ты там это назвал — будет только одна. Одна. Не две, не три, не бесконечная серия встреч. Одна, и после него ты отстаешь от меня навсегда. Ты понял меня, ap’Шайн?

— Понял, — сказал он, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Только в глазах что-то вспыхнуло и погасло. — Одно свидание.

Он согласился слишком быстро. Подозрительно быстро. Я ожидала спора, торга, попытки выбить хотя бы три встречи. Но он просто согласился. Просто кивнул так, словно для него это было само собой разумеющимся.

— И второе, — я подняла второй палец, и мой голос дрогнул, но я не позволила себе остановиться. — Ты никому об этом не расскажешь. Ни одной живой душе. Ни Феликсу, с которым вы делите все секреты, как две старые девы. Ни Мире, которая сразу же начнет выспрашивать. Ни своим друзьям-боевикам. Ни ректору Адамару, если вдруг столкнешься с ним в коридоре. Ни даже собственной тени, ap’Шайн. Никто не узнает о том, что я пошла с тобой на… Это останется между нами, и когда все закончится, мы сделаем вид, что ничего не было. Понял?

Он смотрел на меня долго, очень долго. Его серые глаза изучали мое лицо с такой интенсивностью, что мне захотелось отвернуться. Но я не отвернулась. Я выдержала его взгляд, хотя сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели.

И вдруг в его глазах мелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать. Что-то теплое. Что-то почти нежное. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание и замерло все внутри. Он выпрямился во весь рост — высокий, широкоплечий, похожий в этот момент не на самоуверенного боевого мага, а на рыцаря из старых легенд, — и на мгновение мне показалось, что он сейчас отшутится. Скажет что-нибудь вроде «как скажешь, генерал» или «ты всегда такая милая, когда устаешь». Сведет все к шутке, как делал всегда.

Но он не сказал.

Вместо этого он поднес правую руку к груди — туда, где под рубашкой, под белой тканью билось его сердце, — и прижал ладонь прямо к этому месту. Жест был простым, но каким-то до боли торжественным. И когда он заговорил, его голос прозвучал серьезно, глубоко, без тени привычной насмешки:

— Клянусь. Своей магией, своим именем и всем, что мне дорого. Никто не узнает.

Я моргнула. Растерянно. Глупо.

Ожидала чего угодно — шутки, легкомысленного обещания, очередной колкости. Но только не этого. Не этой торжественности. Не этого тихого, сдержанного «клянусь», которое прозвучало как самая серьезная магическая присяга. Он не просто давал слово — он связывал себя клятвой, и я, как будущий целитель прекрасно понимала, что означает клятва, произнесенная боевым магом такого уровня.

— Что, прямо вот так? — Я недоверчиво прищурилась, все еще не в силах поверить в то, что он согласился. — Без споров? Без торга? Без попытки выбить из меня еще пару свиданий под каким-нибудь дурацким предлогом?

— Ты сказала — одно, — ответил он, и в его голосе прозвучала странная, почти непривычная серьезность. — Я согласен на одно Мне хватит.

Я смотрела на него и не знала, что сказать. Слова застряли где-то в горле, запутались, отказывались выходить наружу.

Это был не тот Лайам ap’Шайн, которого я знала три года — наглый, самоуверенный, вечно подкалывающий меня при каждой встрече. Это был кто-то другой. Кто-то, кто умел ждать — терпеливо, безмолвно, не жалуясь. Кто-то, кто принимал мои условия сразу и безоговорочно, не пытаясь их оспорить или переиначить. Кто-то, кто смотрел на меня так, будто одного обещания совместной прогулки по городу было достаточно, чтобы он был счастлив. Искренне, по-настоящему счастлив.

И от этого взгляда мне стало страшно. Потому что он делал Лайама не врагом, от которого нужно защищаться, а кем-то совсем другим. Кем-то, кому я, возможно — только возможно, — хотела бы доверять.

Ладно. Пусть так. Я тоже умею держать слово. Я дала согласие — пусть и вынужденно, — а я никогда не нарушаю своих обещаний.

— Тогда идем, — сказала я, резко отворачиваясь, чтобы скрыть от него дурацкий румянец, который заливал мои щеки, шею, даже кончики ушей. — Найдем эту чертову кошку. Пока она не сожрала чью-нибудь дипломную работу и не оставила нас без выпуска.

Он усмехнулся — я услышала эту усмешку, почувствовала ее кожей, — и пошел следом. Его шаги были тихими, почти неслышными, но я знала, что он идет за мной. Только на этот раз он не хватал меня за руку, не пытался направить, не указывал, куда идти. Просто шел рядом, держа дистанцию ровно в полшага, и молчал.

И это молчание — глубокое, спокойное, уютное — больше не давило. Оно окутывало нас, как теплое одеяло, и впервые за эту бесконечную, изматывающую ночь я почувствовала что-то, отдаленно напоминающее надежду.

Я не знала, правильно ли поступаю. Не знала, чем обернется это вынужденное сотрудничество, это свидание, это обещание, которое я дала. Не знала, не разрушит ли оно те барьеры, которые я так старательно выстраивала три года. Но в одном я была уверена на все сто процентов: Лайам ap’Шайн только что получил от меня обещание, которое может сильно все изменить.

И судя по тому, как он улыбался в темноте — я заметила краем глаза, когда поворачивала в коридор, ведущий к восточному крылу, — он прекрасно это понимал. Он получил свой шанс. И теперь все зависело только от того, как он им распорядится.