Глава 32

Утро раскололось надвое не звоном будильника и не криком петуха из соседней деревни — утро разорвало в клочья острым, пронзительным ощущением падающей тишины. А затем — удар. Тяжёлый, когтистый, нахальный удар по макушке, от которого перед глазами вспыхнули искры. Я распахнула глаза, хватая ртом воздух и инстинктивно выставив вперёд руку с уже засветившимся на кончиках пальцев слабеньким целительским импульсом — так, на всякий случай, чтобы отогнать невидимого врага. Но враг был видим, пернат и абсолютно невыносим. Архимед. Филин Миры, порождение бездны, перьевой демон, притворяющийся безобидной домашней птицей, снова спикировал мне на голову с балдахина кровати, как коршун на полевую мышь. От неожиданности я взвизгнула так, что с соседней кровати подскочила Мира, а сам виновник торжества, гулко угукнув мне прямо в лицо с видом оскорблённого достоинства, швырнул на скомканное одеяло толстый конверт. Тот шлёпнулся с тяжёлым, увесистым звуком, будто внутри лежал не лист бумаги, а кусок свинца. На кремовой плотной бумаге алела сургучная печать деканата — перекрещённые жезл и ветвь омелы, символ нашего факультета.

Первая мысль была трусливой и подлой: «Письмо от матери». Нутро сжалось в ледяной комок. Отношения с семьёй у нас были, мягко говоря, натянутыми. Каждое послание из дома напоминало мне о том, что я пошла не по той дорожке, которую для меня прочили. Но, приглядевшись к чётким, каллиграфическим буквам, я выдохнула с облегчением, почти граничащим с эйфорией. Это был не мамин вензель с вычурными завитушками. Это был приказ деканата. Уже спасибо, Архимед, пернатый ты вестник апокалипсиса. Я готова была расцеловать его в клюв, но он, надменно сверкнув жёлтыми глазищами, перелетел на плечо хозяйки.

Я судорожно, ломая ногти, сорвала печать и впилась глазами в строчки. Сон слетел с меня мгновенно, как шелуха, смытая потоком ледяной воды. Строчки прыгали перед глазами, но смысл доходил до мозга частями, как удары молота по наковальне.

«Всем студентам четвёртого курса целительского факультета надлежит явиться на полигон боевого факультета к восьми часам утра. Вы будете распределены по группам боевиков пятого курса, проходящих полевую практику с боевым применением заклинаний высокого уровня опасности. Ваша задача — оказание первой помощи в условиях, приближенных к реальному бою, при обширных ранениях, ожогах и магических травмах. Явка строго обязательна. Опоздание будет приравнено к неявке с соответствующими последствиями. Профессор Вязель».

Я перечитала приказ дважды. Потом ещё раз. И ещё, вчитываясь в каждое слово так, словно от этого зависела моя жизнь. Потому что она действительно зависела. Моя, и чья-то ещё.

Сердце пропустило удар. В груди образовалась звенящая пустота, которая через мгновение заполнилась бешеным, птичьим стуком. Удар, ещё удар, ещё — кровь прилила к лицу, а кончики пальцев, всё ещё сжимавшие приказ, похолодели. Полевая практика. С боевиками. Настоящая. Не та кукольная комедия, что была у нас на третьем курсе, где мы лечили тряпичные муляжи, пропитанные краской, имитирующей кровь, и ставили диагнозы по статичным, нарисованным от руки картинкам в затхлом подвале нашего корпуса. Нет, эта практика будет проходить там, где настоящая, обжигающая боль, где реальные заклинания, разрывающие плоть и дробящие кости, и где реальная, смертельная опасность дышит в затылок каждому, кто выходит на этот пропитанный магией песок.

— Что там? — сонный, хрипловатый голос Миры разрезал тишину комнаты. Она выглядывала из-под одеяла, растрёпанная, словно одуванчик, а Архимед уже восседал у неё на плече и с самым невозмутимым видом чистил перья, будто это не он минуту назад изображал из себя крылатую бомбу.

— Практика, — выдохнула я, и собственный голос показался мне неожиданно чужим. Спокойным. Слишком спокойным для того урагана, что творился у меня внутри. — Сегодня утром. На полигоне. С боевиками пятого курса.

— Ого, — Мира села на кровати, сбрасывая остатки сна. Глаза её расширились, стали похожи на две плошки. — Эйра, это же… Это же та самая практика? Полевая? С настоящими ранениями?

— Она самая, — кивнула я, поднимаясь с кровати и набрасывая на плечи халат. Движения мои были механическими, выверенными, как у автомата. Годы тренировок и зубрёжки брали своё.

— Ты волнуешься? — спросила она почти шёпотом, словно боялась спугнуть мою решимость.

Я замерла на мгновение с расчёской в руке. Волновалась ли я? О, боги, да! Где-то глубоко внутри, под толщей спокойствия и ледяной сосредоточенности, дрожал и бился испуганный зверёк. Но я не давала ему выхода. Потому что внутри было кое-что другое, гораздо более сильное и горячее. Это было не просто желание. Это была звенящая, первобытная, голодная жажда. Звенящее, расплавленное, горячее предвкушение настоящего дела. Я не спала ночами, корпя над трактатами по полевой хирургии. Я до рези в глазах переписывала конспекты с описанием экстренной помощи в боевых условиях. Я знала наизусть биографии всех целителей, что работали бок о бок с боевыми магами во время Великой войны, сшивая разорванные магией ткани и вытаскивая бойцов с того света. Я знала теорию от корки до корки, я глотала её, давясь и захлёбываясь. И вот теперь, когда теория должна была столкнуться с кровавой, грязной и жестокой реальностью, я не имела права на страх.

— Нет, — отрезала я, завязывая пояс халата тугим, почти боевым узлом. Глаза мои, отразившиеся в зеркале, горели сухим, лихорадочным блеском. — Я не волнуюсь. Я готова. Я ждала этого три года.

Полигон боевого факультета встретил нас не привычным расслабленным гулом тренировок и ленивыми криками инструкторов. Сегодня воздух здесь был другим: густым, наэлектризованным, с металлическим привкусом на языке. Пахло разогретым песком, озоном от недавно прочитанных заклинаний и чем-то ещё, неуловимым, от чего волоски на руках вставали дыбом. Вместо учебных мишеней, истыканных деревянными болтами, всё пространство полигона было разлиновано защитными контурами. Над песком висела полупрозрачная, мерцающая дымка силового купола, рассчитанного на то, чтобы сдержать случайный выброс силы. Вдоль края поля, словно изваяния, застыли преподаватели и инструкторы в полном магическом облачении, и лица у них были сосредоточенные, мрачные, лишённые обычной скуки.

В центре этого продуваемого всеми ветрами манежа, разбившись на неровные группы, стояли они. Боевики пятого курса. Высокие, широкоплечие, затянутые в тёмную, усиленную защитными чарами форму. Они были серьёзны и молчаливы, как стая гончих перед травлей. В воздухе вокруг них висело почти физическое ощущение силы, сжатой пружины, готовой разжаться в любую секунду. Их амулеты мерцали, на наручах поблёскивали зарядные кристаллы.

А наша группа целителей, наоборот, жалкой, бесформенной кучкой жалась у самого края полигона, возле развёрнутого на скорую руку временного медицинского пункта. Пара походных коек, зачарованные ширмы для конфиденциальности, ящики с бинтами, склянками и амулетами диагностики. Мы выглядели как стайка испуганных куропаток, попавших на плац к ястребам. Кто-то нервно перебирал свои наборы, кто-то тихо перешёптывался, бледнея от каждого громкого звука.

Я стояла в стороне от общей паники, полностью погружённая в свой собственный ритуал. Пальцы, холодные, но совершенно не дрожащие, перебирали содержимое моей медицинской сумки. Тактильно, наощупь, я знала здесь каждый предмет. Рулон эластичного бинта, пропитанного обезболивающим и кровоостанавливающим составом. Флакон с едко пахнущим антисептиком, способным выжечь любую инфекцию на магическом уровне. Три тускло светящихся флакона с регенерационными зельями разной степени силы — от лёгкого, для ссадин, до концентрированного, способного заново срастить мышечную ткань. И, наконец, моя гордость — портативный диагностический артефакт в форме монокля, который я настроила лично под себя.

— Тайл! — резкий, как удар хлыста, окрик профессора Вязеля заставил меня поднять голову. Профессор стоял с планшетом в руках и сверялся со списком. — Курс четвёртый, группа три! Ваше место — в группе номер четыре! Старший группы — боевик пятого курса ap’Шайн!

Имя ударило под дых. Лайам ap’Шайн. Словно по команде, мои глаза нашли его в толпе. Он уже стоял на поле, на полшага впереди троих других боевиков. Его группа. Его стая. Высокие, широкоплечие парни с такими же нашивками на вороте, что и у него. Но смотрела я только на него. И он смотрел на меня.

Я медленно, чеканя шаг, словно выходила не на песок полигона, а на паркет бального зала, направилась к группе номер четыре. Поправила ремень сумки на плече, убедившись, что она не болтается и не мешает движениям, и остановилась ровно в двух шагах от Лайама. Достаточно близко, чтобы видеть его лицо во всех деталях. И увиденное заставило меня внутренне содрогнуться.

Он молчал. В его стальных, обычно насмешливых или скучающих серых глазах плескался самый настоящий, животный, ничем не прикрытый ужас. Чистый, концентрированный, липкий страх, от которого у него на висках выступила испарина. Его лицо было белее мела, побелев ровно настолько, что тёмная щетина на подбородке стала казаться почти чёрной. Я никогда не видела его таким. Надменного, дерзкого, вспыльчивого Лайама ap’Шайна, который в столовой швырялся подносами, а в коридорах мог снести плечом кого угодно, сейчас буквально трясло от ужаса. Его люди — я мельком узнала рыжего здоровяка Грега, того самого, что разрушил наше так называемое «свидание» в городской кофейне, а также ещё двоих, Маркуса с татуировкой на шее и молчаливого блондина Кайла, — недоумённо переглядывались за спиной своего командира.

— Тайл? — голос Лайама прозвучал хрипло, надтреснуто, как треснувший колокол. Казалось, слова застревали у него в горле, и он выталкивал их с невероятным усилием. — Что ты… что ты здесь делаешь?

Я чуть склонила голову набок, глядя ему прямо в глаза. Мой голос был ровным, как линия горизонта. Я не позволю ему увидеть мой страх. Я вообще не позволю ему увидеть хоть что-то, кроме спокойной уверенности профессионала.

— Прохожу практику, ap’Шайн, — ответила я чётко, выделяя его фамилию. — А ты что думал? Наша группа прикреплена к твоей. Я же говорила тебе, помнишь? Полевая медицина — это мой основной профиль. Это то, чем я занимаюсь.

— Я думал… — он запнулся и шагнул ко мне, резко, порывисто, почти вплотную. Парни за его спиной напряглись. Лайам наклонился ко мне, снижая голос до отчаянного, срывающегося шёпота, который предназначался только для моих ушей. От него пахло озоном, кожей и дикой, неконтролируемой паникой. — Я думал, практика будет позже, Эйра! Я был уверен, что это будет на следующей неделе, в Мертвых Топях, на совместных учениях! Я думал, у нас есть ещё время! Я думал, что успею подготовиться, уговорить тебя перевестись в другую группу, сделать хоть что-то! А это… это полигон! Сегодня! Здесь не игрушки, здесь будут применять настоящие заклинания, тяжёлые, боевые! Здесь будут настоящие ранения, кровь, оторванные конечности, магические ожоги, здесь может убить, Эйра, понимаешь? Убить!

Его пальцы, те самые, с разбитыми и даже сегодня толком не залеченными костяшками, о которых я вспомнила с болезненной ясностью, сжались в кулаки. Он почти физически излучал желание схватить меня за плечи и вытрясти отсюда, уволочь в безопасное место, подальше от надвигающегося хаоса. Я видела, как на его шее бешено бьётся жилка.

— Я знаю, — я не отступила ни на шаг. Мои слова были как глоток ледяной воды, выплеснутой в разгар летнего зноя. — Именно поэтому я здесь. Именно поэтому меня поставили в твою группу. Чтобы, когда кого-то из вас разорвёт в клочья, рядом оказался тот, кто сможет собрать вас обратно. Успокойся, Лайам.

— Лайам! — рыжий Грег, с лица которого постепенно сползало недоумение, сменяясь проблесками понимания, шагнул вперёд и тронул его за плечо. — Какого чёрта здесь происходит? Ты знаешь эту целительницу? Объяснись.

Не успел Лайам открыть рот, как ответила я. Я перевела взгляд на Грега, затем поочерёдно на Маркуса и Кайла, и заговорила громко, чётко, чеканя каждое слово, чтобы ни у кого не осталось сомнений в моём статусе и моём праве здесь находиться:

— Да, он меня знает. Я — Эйра Тайл, четвёртый курс целительского факультета. Специализация: полевая хирургия и структурная регенерация тканей. Я консультировала вашего командира по курсу тактической медицины. Сегодня я прикомандирована к вашей группе в качестве полевого медика. Так что, парни, ваши жизни сегодня в моих руках. И я советую вам не создавать для меня лишней работы.

На несколько секунд над группой повисла звенящая тишина. Маркус, темноволосый, с алыми рунами татуировки, змеящейся от ворота к скуле, присвистнул. В его тёмных глазах мелькнуло что-то, очень похожее на невольное уважение.

— Так это та самая Тайл? — спросил он, и его хрипловатый голос прозвучал почти благоговейно. — Та, о которой судачит весь наш факультет с тех пор, как наш Лайам вылечил муляж на зачёте? Серьёзно? Круто. Я думал, ты старше. Выглядишь… мелковато для того, кто будет нас сегодня штопать.

— Я много работаю и мало сплю, — сухо парировала я, поправляя диагностический монокль. — И хватит разговоров. У нас практика, боец. И поверь, я буду смотреть в оба, чтобы ни один из вас не выкинул глупость.

Лайам всё ещё смотрел на меня. Паника в его глазах постепенно сменялась другим, более сложным чувством — смесью с трудом подавляемой ярости, обречённой покорности и отчаянного, щемящего беспокойства. Он глубоко, судорожно вздохнул, так, что дрогнули плечи, провёл ладонью по лицу — той самой, с разбитыми костяшками, которые я заметила ещё вчера и на которые у него, по-видимому, не нашлось времени для регенерации, — и резко, рывком кивнул.

— Ладно, — выдавил он из себя, и голос его, хоть и оставался хриплым, обрёл твёрдость стали. Он перестал быть испуганным мальчишкой и снова стал капитаном группы. — Ладно, Тайл. Пусть будет по-твоему. Но слушай сюда. Ты держишься позади. Всё время. Ты не высовываешься, не геройствуешь. Если я скажу «назад», ты падаешь на землю и ползёшь в укрытие. Если что-то пойдёт не так, если хотя бы одно заклинание пойдёт вразнос, ты отступаешь немедленно. Поняла? Это не обсуждается.

Он всё ещё пытался командовать. Пытался построить хоть какую-то стену безопасности вокруг меня. Это было даже трогательно.

Я подняла на него глаза. Спокойные, холодные, готовые ко всему.

— Я целитель, ap’Шайн, — произнесла я тихо, но так, чтобы слышала вся группа. — Отступать — не моя работа. Моя работа — заходить в самое пекло и вытаскивать вас оттуда, даже если вы будете брыкаться и орать. Так что давай просто делать то, чему мы учились. Ты — атакуешь и защищаешь. Я — лечу. Просто, как дважды два.

Он открыл рот, чтобы возразить, чтобы сказать что-то резкое, я видела это по тому, как дёрнулся его кадык и как вспыхнул на мгновение стальной огонь в зрачках. Но в этот самый момент мир взорвался.

Воздух прорезал громкий, пронзительный, звериный вой сигнального рога. Он был похож на предсмертный крик баньши, вибрирующий, забирающийся под кожу, пробирающий до самых костей. Звук разнёсся над полигоном, отразился от силового купола и вонзился в мозг, как раскалённая игла. Это был не звонок на урок. Это был сигнал к бою.

Практика началась.