Глава 36

Воздух в столовой был спертым, густым, пропитанным запахом вываренной капусты, подгоревшего масла и металлическим привкусом от начищенных до блеска подносов. Этот запах, казалось, въедался в одежду, в волосы, в саму душу. Я стояла напротив Лайама, сжимая в вспотевших пальцах ремешок сумки так, словно это была рукоять спасительного меча, способного разрубить это напряжение. Он смотрел на меня, и его взгляд — этот невозможно теплый, обволакивающий серый шторм — выбивал из легких весь кислород.

Я уже открыла рот. Губы приоткрылись ровно настолько, чтобы исторгнуть короткое, рубящее, как удар хлыста, слово: «Нет». Решительно. Твердо. Бесповоротно. Я представляла, как это будет выглядеть со стороны: ледяная вежливость, легкий кивок, благодарность за потраченное время и эффектный, гордый разворот на каблуках к тому спасительному дальнему столику в углу, где меня ждали верные союзники — одиночество, покой и абсолютная, герметичная тишина.

Там не было места этой невыносимой дрожи в коленях, там не было этих серых глаз, которые, казалось, видели меня насквозь, считывая с кожи каждую мурашку. Я уже набрала полную грудь воздуха, словно ныряльщик перед прыжком в ледяную бездну, уже сформулировала отказ — вежливый, филигранный, но способный заморозить кровь в жилах быстрее, чем любое боевое заклинание, — когда мой взгляд, брошенный поверх его широкого плеча, споткнулся и разбился вдребезги о реальность.

В столовую входил Корнелиус Монтгомери. Собственной персоной. И это явление было сродни маленькому стихийному бедствию, заключенному в шелк и наглухо застегнутый на все пуговицы сюртук бутылочно-зеленого цвета. Цвета тины, цвета застоявшейся воды, цвета тоски.

Он шествовал, и в этом шествовании было столько самолюбования, что воздух вокруг него, казалось, должен был звенеть и искриться от перенасыщения эго. В глазу его поблескивал монокль — нелепый, архаичный аксессуар, который он носил не ради плохого зрения, а ради того, чтобы мир лучше видел его, единственного и неповторимого Корнелиуса.

Его взгляд сканировал зал с методичностью хищника, неторопливо пережевывающего пространство. Он не заметил меня сразу — он вообще редко замечал что-либо, выходящее за пределы его собственного божественного отражения, — но его водянисто-голубые глазки уже ползли по рядам, словно жирные гусеницы, оставляя за собой липкий след.

Еще секунда — и его взгляд зацепится за мой силуэт. Еще полсекунды — и на его тонких бледных губах расцветет та самая влажная улыбка, от которой у меня каждый раз сводило скулы. Еще одно мгновение — и он подплывет ко мне, источая запах мускуса и самодовольства, и мне придется снова выносить его манеру говорить о себе в третьем лице. «Корнелиус сегодня в ударе, не правда ли?», «Корнелиус полагает, что нам стоит обсудить детали помолвки, ибо Корнелиус устал ждать».

Меня передернуло так, словно я лизнула лимон, посыпанный солью.

Лайам заметил перемену мгновенно. Он читал меня, как открытую книгу с крупным шрифтом, и это было и его силой, и его проклятием. Слова отказа, которые я так и не успела выплюнуть, застряли у меня в горле, превратившись в сухой комок, и он это услышал.

Я увидела, как его глаза — эти невозможные, серые, как грозовое небо, глаза — сузились. В них промелькнула молния мгновенного узнавания. Его челюсть, до этого мягко очерченная, превратилась в литой гранит, желваки заходили ходуном под гладко выбритой кожей. Пальцы, державшие поднос с его так и не начатым завтраком, сжались с такой силой, что костяшки побелели, а алюминий жалобно скрипнул, прогибаясь под напором его неконтролируемой магической энергии. По подносу пробежала микроскопическая, едва заметная вибрация — отголосок той разрушительной силы, что жила в нем.

Он проследил за моим взглядом, и я буквально кожей ощутила, как по его спине пробежал холодок узнавания, смешанный с почти осязаемым приливом агрессии. На долю секунды он замер, превратившись в статую — опасную, готовую к броску. А потом он сделал то, чего я не ожидала и отчего мое сердце рухнуло куда-то в пятки, а затем взмыло к самому горлу.

Без слов. Без единого вопроса. Без идиотских шуток и без тени колебаний. Он просто переложил поднос в одну руку, а другой — широкой, горячей, невероятно твердой ладонью — взял меня за локоть. Это прикосновение было не просьбой и не вопросом. Это был акт спасения. Его пальцы обхватили мою руку чуть выше локтя с уверенностью человека, который точно знает, куда идти.

— Идем, — сказал он тихо. Это был даже не шепот. Это был низкий, грудной, вибрирующий звук, который прошел сквозь барабанные перепонки и растекся у меня где-то в основании позвоночника, парализуя волю. В его голосе не осталось ни следа привычной насмешки, ни тени вечного флирта, ни капли вопроса. Только чистая, концентрированная, обжигающая решимость. — Здесь есть другой выход. Через кухню.

Я не сопротивлялась. Боже, я не могла сопротивляться, даже если бы захотела. Мои ноги, ставшие вдруг ватными, подчинились его движению. Я позволила ему увести меня, словно маленькую лодку, которую подхватило мощное океанское течение.

Мы ворвались в раздаточную зону, словно ураган. Запах выпечки здесь был гуще, от него першило в горле, а жар от гигантских печей волнами расходился по тесному пространству. Повара в высоких белых колпаках, застигнутые врасплох нашим вторжением, шарахались в стороны, прижимая к груди гигантские половники и поварешки. Один из них, низенький толстяк с багровым от духоты лицом, открыл было рот для возмущенного окрика, но наткнулся взглядом на лицо Лайама и тут же его закрыл, предпочтя ретироваться за чугунную плиту.

Лайам не бежал, но двигался с такой целеустремленной, пружинистой скоростью, что воздух свистел в ушах. Он толкнул плечом узкую, обитую потрескавшимся дерматином дверь, которая вела в боковой служебный коридор, и мы вывалились с другой стороны столовой, прямо к черному входу.

Здесь было прохладно и сумрачно. Пахло не едой, а сладкой, пьянящей смесью свежей выпечки, принесенной ветром из кондитерской лавки напротив, и пряных, терпких трав, которые сушили под потолком. Мир снова обрел звуки. Где-то вдалеке затихал шум обеденного зала.

Лайам резко остановился, все еще удерживая меня за локоть. Его дыхание было ровным, но я чувствовала, как под его кожей грохочет сердце — тяжело, мощно, набатом. Он резко развернулся ко мне, и мы оказались стоящими непозволительно близко. Я чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом сандалового дерева и озона, как после грозы. Его глаза скользнули по моему лицу, задержавшись на губах, а затем метнулись к дверному проему, откуда мы только что вышли.

— Он не подойдет, — произнес он. В этих двух словах была клятва, отлитая из титана. — Я не дам.

Я попыталась выровнять дыхание, но голос всё равно предательски дрогнул, прозвучав намного слабее и уязвимее, чем мне хотелось бы:

— Ты не можешь контролировать всех, кто ко мне подходит, Лайам. И это… не твоя работа. Ты не обязан.

— Могу попытаться, — отрезал он, и мое сердце пропустило удар. В его глазах вспыхнуло что-то темное, первобытное, собственническое. Это был взгляд не боевого маг, контролирующего хаос, а мужчины, готового разорвать любого, кто осмелится посягнуть на принадлежащее ему. Эта вспышка была настолько откровенной, настолько неподдельной, что воздух между нами заискрился от напряжения. Но уже через секунду это исчезло, сметенное волной его привычного, защитного обаяния. Черты лица смягчились, взгляд из стального стал бархатным. Его губы тронула та самая теплая, чуть ленивая улыбка, от которой у меня каждый раз таяли внутренности. — Идем. Позавтракаем в другом месте. Я знаю одну скамейку в парке. Там тихо, пахнет хвоей, и туда точно не догадается заявиться этот напыщенный павлин, даже если ему надиктуют координаты в его дурацкий монокль.

Мы сидели на скамейке под старым раскидистым дубом, чья кора была испещрена морщинами времени. Это было место, спрятанное от всего мира живой изгородью из разросшегося шиповника.

Утреннее солнце пробивалось сквозь густую листву, словно сквозь витражное стекло, рисуя на пожухлой траве и наших коленях причудливые, дрожащие золотые узоры. Птицы заливались так самозабвенно и громко, будто пытались своим пением заглушить хаос мыслей, роящихся в моей голове.

Лайам, ничуть не смущаясь, разложил прямо на своих коленях, обтянутых форменной тканью, бумажный пакет. Оттуда, источая невероятный аромат сливочного масла и слоеного теста, выглядывали два пышных круассана. Затем он, с ловкостью фокусника, извлек из-под пиджака тяжелую керамическую кружку, над которой еще поднимался легкий пар. Имбирный чай, мой любимый. Он каким-то чудом умудрился сохранить его, протащив сквозь давку на раздаче и сумасшедший спринт через кухню.

— Как ты… — я запнулась, глядя на кружку. — Ты ведь даже не знал, что я соглашусь идти с тобой.

— Я знал, что тебе это понадобится в любом случае, — просто ответил он, протягивая мне кружку, и наши пальцы соприкоснулись. Разряд тока, легкое покалывание пробежало по моей коже.

— Спасибо, — выдохнула я, обхватывая теплую керамику ладонями. Пряный аромат имбиря и меда ударил в нос, успокаивая. — За чай. И за то, что вытащил меня оттуда. Серьезно, Лайам. Ты спас меня в сотый раз.

— Не за что, — отозвался он, отламывая хрустящий край круассана и отправляя его в рот. Он жевал, глядя на игру света в кроне дуба, и его профиль на фоне зелени казался высеченным из мрамора. — Я не мог допустить, чтобы он испортил тебе утро. Ты и так слишком много нервничала в последнее время. Я это чувствую. Ты стала дерганая, словно натянутая струна, готовая лопнуть от любого сквозняка. И я терпеть не могу это чувство.

Я хмыкнула, пряча усмешку за кружкой. Он не знал и половины. Не знал, что главной причиной моих расшатанных нервов, моих бессонных ночей и моего рассеянного вида был вовсе не Корнелиус с его удушающей претенциозностью. Не мать, которая пилила меня письмами о «правильной партии». И даже не надвигающиеся экзамены, которые висели над всем курсом дамокловым мечом.

Главной причиной моей деконцентрации и тахикардии был он сам. Этот невозможный человек, сидящий сейчас рядом, такой спокойный, такой теплый, излучающий эту убийственную смесь грубой силы и почти детской нежности. Причина сидела в миллиметре от моего плеча, стряхивая крошки с брюк, и даже не догадывалась о масштабе катастрофы, которую устроила в моем сердце.

Мы ели молча, но это молчание было не просто паузой в диалоге. Это была живая, дышащая субстанция, наполненная невысказанными словами и пульсирующим напряжением. Оно было уютным, словно старый плед, и одновременно колючим от неопределенности. Я вдруг с удивлением поймала себя на мысли, что мне смертельно, до ломоты в костях нравится сидеть с ним вот так. В тишине. Без дурацких учебников, без изнурительного плана занятий, без острой необходимости спорить с ним до хрипоты, защищая каждый свой шаг. Просто быть рядом. Это было страшное, откровенное открытие.

— Эйра, — его голос прозвучал внезапно, разрезав тишину парка, и я подняла голову, встретившись с ним взглядом. Он смотрел на меня в упор, и во взгляде этом не было привычной игривости. Он был собран, серьезен и оттого как-то особенно уязвим. — Я хотел тебя поблагодарить. За все. По-настоящему.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и я видела, как под тканью его рубашки напряглись мышцы.

— За то, что ты согласилась учить меня, хотя я вел себя как самовлюбленный, полный идиот. За то, что ты терпела мои дурацкие шутки, мои вечные опоздания и мои жалкие попытки вывести тебя из себя. Я же специально тебя задевал, Эйра. Потому что когда ты злишься, у тебя глаза сверкают, как два сапфира, и я… я подсел на это зрелище. Спасибо за то, что ты была рядом на полигоне. Когда та балка рухнула, я видел в твоих глазах не страх за себя, а страх за меня. Ты стояла там, в дыму, в огне, и тянула ко мне руки. Я бы не справился без тебя. Я бы сгорел, если бы не ты.

Я смотрела на него и чувствовала, как к щекам приливает жар, предательский, алый, который не скроешь. Он говорил серьезно. Без своей обычной кривой улыбки, без дурацких подколов, без того вечного бесовского огонька в глазах, который сигнализировал: «Я снова играю, я смеюсь над миром». Сейчас он не играл. Он был обнажен в своей искренности, и от этого зрелища у меня перехватило дыхание, а сердце забилось в горле огромной, перепуганной птицей.

— Не за что, — выдохнула я, и голос прозвучал сдавленно, хрипловато, словно я пробежала кросс. — Ты сам справился. Я только показала, куда идти.

— Ты показала мне гораздо больше, чем просто дорогу, — его голос стал тише, интимнее, он чуть подался вперед, сокращая расстояние между нами на какие-то опасные сантиметры. Я чувствовала запах его дыхания — чай с имбирем и мята. — Ты показала мне, что я могу быть другим. Понимаешь? Всю жизнь мне твердили, что я — боевой маг, что моя судьба — крушить, ломать, разрушать. Что моя сила — это проклятие. А ты… ты показала мне, что я могу лечить. Что мои руки, способные разносить стены в щебень, могут закрывать раны и убирать боль. Ты подарила мне ощущение, что я могу быть полезным. Тем, кто созидает, а не рушит. Тем, кто…

Он замолчал на полуслове, словно споткнувшись о край пропасти. Его кадык дернулся, когда он тяжело сглотнул. Я видела, как он мучительно подбирает слова, как что-то огромное, важное вертится у него на языке, просясь наружу. Это «что-то» пульсировало в воздухе между нами, делая его вязким и горячим.

— Эйра, — начал он снова, и его голос стал почти неслышным, бархатным, обволакивающим. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях, и я впервые видела, чтобы он не мог выдержать прямой зрительный контакт. — Я знаю, что наши официальные занятия закончились. Формально, на бумаге, ты больше не мой наставник. И я понимаю, что у тебя больше нет ни единой логической причины проводить со мной время. Никаких конспектов, никаких зачетов, никакой обязательной отработки. Но, может быть…

Он поднял глаза, и я утонула в этом сером омуте. В них была мольба, прикрытая слоем мужской сдержанности.

— … может быть, мы могли бы просто прогуляться? После пар, сегодня. Никакого плана занятий. Никакого целительства, никаких учебников, никакой магии. Просто… просто мы. Прогулка.

Я замерла с кружкой в руках, чувствуя, как тепло от керамики смешивается с жаром, разливающимся по всему телу. Воздух вокруг нас сгустился до состояния сиропа. Птицы, как по команде, смолкли, и в этой оглушительной тишине было слышно лишь биение двух сердец. Он только что открыл дверь в другое измерение, в измерение, где мы больше не были притворщиками. И от того, как я сейчас отвечу, зависела вся моя дальнейшая жизнь.