Глава 45

Время остановилось. Нет, оно не просто замедлилось — оно схлопнулось, сжалось до размеров этой комнаты, до четырех стен, пропитанных запахом трав, болезни и чего-то щемяще-родного. Всё время до возобновления занятий я провела в комнате Лайама. Буквально. С того самого момента, как дрожащая реальность вытолкнула меня за порог его двери, и я увидела его — бледного, горячего, беспомощного, словно сломанная птица, — я перестала существовать для внешнего мира. Я даже не думала уйти. Сама мысль об этом казалась предательством, ударом в спину. Моё место было здесь. Рядом с ним. Навсегда.

Первый день стал моим личным адом и моим искуплением одновременно. Температура пылала в нём, как адское пламя, пожирающее его изнутри. Я никогда не видела Лайама таким: всегда собранный, язвительный, сильный до зубовного скрежета, а теперь — восковая кожа, пересохшие губы, ресницы, дрожащие на ввалившихся щеках. Его лихорадочный сон был беспокойным, рваным; он то проваливался в беспамятство, то выныривал из него с диким, захлебывающимся кашлем. Каждый приступ звучал так, будто его грудную клетку рвали изнутри когтями — он сотрясал всё его тело, выворачивая лёгкие наизнанку, и в эти моменты я умирала вместе с ним. Умирала от собственного бессилия.

Я не просто лечила его. Я боролась за него. Замешивала травяные отвары с какой-то первобытной яростью: нежные лепестки ромашки, золотистый липовый цвет, горькая кора ивы — мои пальцы помнили каждую пропорцию наизусть, но сейчас я вкладывала в это зелье нечто большее. Я вливала в каждую каплю свою волю, свою любовь, свой страх. Меняла холодные компрессы на его пылающем лбу каждые полчаса; вода в тазу нагревалась почти мгновенно, впитывая его жар. Я сидела на краю кровати, положив руки ему на грудь, и направляла энергию — мою магию, текучую, тёплую, золотистую, словно жидкий солнечный свет. Она струилась сквозь мои ладони, проникала под его кожу, обволакивала каждое воспалённое волокно, и я физически ощущала битву внутри него — моя целительная сила сталкивалась с тьмой инфекции, разбивая её на тысячи осколков. Я чувствовала, как его дыхание, прежде свистящее и поверхностное, становилось ровнее, глубже. Как чудовищный жар, сжигавший его заживо, медленно, нехотя, отступал, словно дикий зверь, которого загнали в угол. И когда на рассвете второго дня он наконец открыл глаза — по-настоящему открыл, осознанно, а не в бреду — я едва не разрыдалась от облегчения.

На второй день ему стало лучше. Заметно лучше. Он уже мог сидеть в постели, опираясь на подушки, и выглядел почти как прежний Лайам, только очень уставший и какой-то прозрачный. Он попытался шутить, и эта попытка прозвучала как самая прекрасная музыка.

— Знаешь, быть пациентом у лучшего целителя Академии определенно имеет свои преимущества, — прохрипел он, и в его голосе, несмотря на слабость, проскользнули знакомые искорки.

Я оторвалась от помешивания очередного отвара — на этот раз укрепляющего, с имбирём и мёдом — и приподняла бровь.

— Преимущества? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал строго, хотя внутри всё пело от его улыбки. — Лайам, ты пугаешь меня до полусмерти, не предупреждаешь, что валяешься с температурой, под которой можно плавить металл, и называешь это преимуществом? Ты вообще представляешь, что я пережила за эти сутки?

— Ну, — он улыбнулся шире, и улыбка всё ещё была слабой, но уже абсолютно настоящей, живой, его собственной. — Зато ты здесь. Со мной. Наедине. Разве это не преимущество? Четыре стены, ты, я и полная изоляция от внешнего мира. Я бы сказал, что это моя лучшая болезнь.

Я закатила глаза так сильно, что, казалось, они вот-вот выкатятся на пол, но сдержать ответную улыбку не смогла. Она предательски расползлась по лицу, тёплая и глупая. В такие моменты я ненавидела его обаяние. И обожала его.

Мы говорили. Боже, как мы говорили. Болезнь словно сломала все барьеры, все искусственные преграды, которые мы выстроили между собой за годы учёбы, за статусами «целительница» и «боевой маг», за дурацкой привычкой делать вид, что мы всего лишь друзья детства. Часы текли, как густой мёд — медленно, тягуче, сладко. За окном серый осенний свет сменялся закатным золотом, а мы всё говорили и говорили, и не могли наговориться.

Я рассказывала ему о родителях. О том, о чём никогда и никому не рассказывала. О матери, леди Тайл, которая с самого моего детства имела перед глазами чёткий, выверенный образ идеальной дочери — фарфоровой леди в бальных платьях, с безупречными манерами и единственным стремлением удачно выйти замуж. И которая никак, ну никак не могла смириться с тем, что её дочь предпочитает лабораторный халат, испачканный реактивами, самым дорогим нарядам. Каждое моё возвращение домой на каникулы превращалось в поле битвы: «Эйра, выпрями спину!», «Эйра, зачем тебе эта магия, если от неё пахнет лекарствами?», «Эйра, лорд такой-то проявил к тебе интерес, а ты опять сидишь в своей башне!». Я выплёскивала всё это Лайаму — горечь, разочарование, детскую обиду на то, что родная мать не принимает меня такой, какая я есть.

Я рассказала и об отце. О лорде Тайле, который вечно прятался за «Вестником Магических Новостей», создавая вокруг себя непроницаемый кокон молчания. Но иногда — очень редко, за ужином, когда мать выходила из столовой, — он опускал газету, смотрел на меня поверх очков и говорил что-то такое… что-то, от чего у меня перехватывало горло. «У тебя талант, дочка. Не закопай его в угоду чужим ожиданиям». Одна фраза. Всего одна. Но из неё становилось ясно: он видит меня. Он понимает. Просто он так же заперт в своём молчании, как я в своей лаборатории. Просто он не знает, как это показать.

Лайам слушал. Он вообще умел слушать — я поняла это только сейчас, в этой звенящей тишине его комнаты, когда мы остались вдвоём против всего мира. Он не перебивал, не пытался вставить своё «а вот у меня…», не давал непрошеных советов. Он просто слушал. Кивал. Иногда задавал вопросы — точные, глубокие, показывающие, что он не просто пропускает мои слова мимо ушей, а пропускает их через себя. И от этого внутри разливалось странное, непривычное, щемящее тепло.

Потом настала его очередь. И он рассказывал. Впервые за всё время нашего знакомства — по-настоящему, без своих вечных шуточек и бравады. О своём отце, лорде ap’Шайне — человеке-скале, человеке-легенде, который привык требовать от своих сыновей совершенства. Особенно от младшего. «Наследник — это Рэйнар, — говорил он, — а ты, Лайам, должен доказать, что ты не просто тень своего брата». И Лайам доказывал. С самого детства. Лучшие оценки, лучшие результаты на тренировках, победы на турнирах — всё это было не ради себя. Это было ради того, чтобы однажды отец посмотрел на него не с привычным холодным ожиданием, а с гордостью.

— Быть вторым, Тайл, это проклятие, — сказал он, глядя в потолок, и в его голосе не было ни капли жалости к себе, только усталая констатация факта. — Ты не наследник. Ты не продолжатель рода. Ты — «младший», запасной вариант. И всё, что у тебя есть — это шанс доказать обратное. Каждый день. Каждую минуту.

Он рассказал, почему пошёл на боевой факультет. Не потому, что это престижно или круто. А потому, что только там — на полигоне, в учебном бою, когда в ушах свистит ветер, а в крови кипит адреналин — он чувствовал себя живым. По-настоящему живым. Не «младшим сыном лорда ap’Шайна», не «братом Рэйнара». А просто Лайамом. Собой.

— А теперь… — он повернул голову и посмотрел на меня. Его глаза, серые, как грозовое небо, были серьёзными до жути. — Теперь я чувствую себя живым, когда ты рядом. Только когда ты рядом, Тайл. Ты — моя точка опоры. Моя магия, которую я не могу объяснить.

Я ничего не ответила. А что тут можно ответить, когда твоё сердце разрывается от чувств, которые ты так долго душила? Я просто взяла его за руку — его горячую, сухую, большую ладонь — и сжала в своей. Я держала её так, пока его дыхание не выровнялось, а веки не сомкнулись. Я держала её, пока он спал, и молилась всем богам, чтобы этот момент никогда не заканчивался.

К четвёртому дню Лайам почти выздоровел. Мой личный триумф. Температура спала окончательно, кашель отступил, щёки порозовели, а в глазах зажёгся тот самый несносный, дерзкий огонёк. И, конечно же, он тут же порывался встать и отправиться на тренировку. Я застала его у шкафа — он, пошатываясь от слабости, пытался натянуть тренировочную тунику.

— Ты совсем с ума сошёл? — Я упёрла руки в бока, перегородив ему путь к двери. — Ты едва на ногах стоишь, а туда же — боевой маг, покоритель полигонов! А ну марш обратно в постель.

— Тайл, я в полном порядке, — он попытался обойти меня, но его повело в сторону. — Мне нужно размяться, мышцы атрофируются!

— Если ты сейчас же не вернёшься в кровать, я лично привяжу тебя к ней целительскими чарами, — пригрозила я, и в моём голосе звенел металл. — И поверь, я знаю такие узлы, которые не развяжет ни один боевой маг. Будешь лежать и смотреть в потолок до самого бала.

Он расхохотался. Тем самым смехом — раскатистым, открытым, немного хрипловатым, от которого у меня всегда теплело в груди и подгибались колени. И, к моему удивлению, послушался. Забрался обратно под одеяло, ворча что-то про «диктатора в халате», но в глазах его плясали черти. Он остался.

В тот вечер, последний перед возобновлением занятий, мы сидели на его кровати. Плечом к плечу. Окно было распахнуто, и прохладный вечерний воздух, напоенный запахом прелой листвы и далёкого дождя, врывался в комнату. Мы смотрели на закат — полыхающий, кроваво-алый, словно само небо решило устроить прощальный спектакль. Его рука лежала на моей — тяжелая, тёплая. Я чувствовала тепло его пальцев, и оно было другим — не горячечным, не лихорадочным, не болезненным. Оно было обычным. Здоровым. Правильным. Его большим пальцем он лениво поглаживал мою ладонь, вырисовывая на ней невидимые узоры.

И в этот момент я поняла. Поняла окончательно и бесповоротно, с той кристальной ясностью, которая приходит только в самые важные моменты жизни. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я не хочу возвращаться в серую, регламентированную реальность, где мы видимся только урывками между лекциями, обмениваемся дежурными фразами и делаем вид, что мы — просто друзья. Я не хочу делать вид, что он для меня — всего лишь ученик на полигоне, всего лишь друг детства, всего лишь брат моего брата. Этого было катастрофически мало.

Я хочу, чтобы он был моим. Полностью. Без остатка. Каждой клеточкой своего тела, каждым ударом сердца, каждой мыслью. Моим.

Но я ничего не сказала. Трусиха. Я просто положила голову ему на плечо, вдохнула его запах — сандал, мята и что-то ещё, чистое, как горный воздух — и закрыла глаза. Пусть этот момент длится вечно. Пожалуйста. Пусть он никогда не кончается.

Занятия возобновились в понедельник. Я шла по главному коридору Академии, вымощенному древним камнем, и что-то было не так. Это чувство накрыло меня сразу же, как только я переступила порог. Я ощущала его кожей — назойливое покалывание, как перед грозой. Шепотки за спиной. Быстрые, липкие взгляды, которыми обменивались студенты, стоило мне пройти мимо. Группа третьекурсниц у окна резко замолкла, едва я поравнялась с ними, и сделала вид, что изучает трещину в стене. Парни с боевого факультета хмыкали, многозначительно переглядываясь.

Сначала я списывала это на паранойю. В конце концов, меня не было в Академии несколько дней, а внезапное исчезновение целительницы в разгар учебного семестра — это повод для любопытства. Я убеждала себя в этом, ускоряя шаг. Но потом мой слух выхватил из гула голосов обрывок разговора. И земля ушла у меня из-под ног.

— … да точно тебе говорю, я сам видел, как она выходила из его комнаты на рассвете! В халате! А глаза красные, как будто всю ночь не спала…

— … да ладно, Тайл и ap’Шайн? Эйра Тайл, эта заучка-целительница, и он? Серьёзно?..

— … а что, не видно разве? Они уже, говорят, живут вместе. Четыре дня она оттуда не вылезала…

Я замерла посреди коридора, и поток студентов обтекал меня, как река обтекает камень. Живут вместе? Не вылезала? Мои внутренности скрутило в тугой ледяной узел. Что? Они знают? Откуда? Вся Академия знает?

Я нашла Лайама в обеденной зале. Мой взгляд зацепился за него мгновенно, словно у меня было встроенное устройство для его обнаружения. Он сидел за дальним столом, в окружении своей обычной свиты — Грег, здоровяк с вечной улыбкой; Маркус, смуглый и молчаливый; Кайл, рыжий и вездесущий. Они что-то оживлённо обсуждали, но Лайам не участвовал в разговоре. Он смотрел на меня. Увидел, улыбнулся своей невыносимой, обезоруживающей улыбкой и небрежно помахал рукой, словно это был самый обычный день. Я направилась к нему, и каждый шаг давался с трудом, будто я шла по колено в вязкой патоке. Я старалась, чтобы лицо оставалось спокойным, светским, непроницаемым, но внутри у меня бушевал вулкан. Лава стыда, страха и злости подкатывала к горлу.

— Можно тебя на минутку? — процедила я, и голос предательски дрогнул, выдавая напряжение.

Он поднялся мгновенно, улыбка исчезла, уступив место внимательной сосредоточенности. Мы отошли к высокому стрельчатому окну, за которым шумел ветер.

— Ты в курсе, что вся Академия от последнего первокурсника до магистра считает, что мы встречаемся? — зашипела я, понижая голос до свистящего шепота.

— В курсе, — ответил он. Просто. Спокойно. Его глаза весело блеснули, и это спокойствие взбесило меня ещё больше.

— И ты так спокоен⁈ — Я вцепилась пальцами в его рукав. — Лайам, они говорят… они говорят, что я жила в твоей комнате! Что мы… что мы… — я запнулась, не в силах произнести это вслух. — Что мы спим вместе! Понимаешь? Моя репутация, репутация моей семьи…

— Ну, строго говоря, ты действительно жила в моей комнате, — заметил он тоном заправского философа, и уголок его рта дёрнулся в усмешке. — Четыре дня. Я считал. Даже записывал. Хочешь, покажу график твоего пребывания?

— Я лечила тебя! — взорвалась я. — Ты был при смерти, идиот ты самоуверенный! Это было по строгим медицинским показаниям!

— Конечно, — согласился он, и улыбка стала ещё шире, обнажая ровные белые зубы. — По медицинским. Именно так я всем и говорю. Чисто терапевтические процедуры. Лечебные компрессы, травяные сборы и длительные тактильные контакты.

— Ты… ты им говорил⁈ Ты рассказывал? — в моём голосе зазвенел ужас.

— Ни слова, клянусь, — он картинно прижал руку к груди, туда, где билось сердце. — Клянусь своей стихией. Я никому и ничего не рассказывал. Даже в бреду, Тайл, я хранил нашу тайну.

— Тогда откуда они знают⁈ — почти крикнула я.

Он пожал плечами. Движение было небрежным, но взгляд стал острым, пронзительным. Он наклонился ближе, сокращая расстояние между нами до интимных, опасных сантиметров. Я чувствовала тепло его дыхания на своей щеке.

— Может, догадались, — прошептал он, и его голос вибрировал, отдаваясь в моём солнечном сплетении. — Может, Райан проболтался. Мой брат любит пускать пыль в глаза в тавернах. Может, у этих древних стен действительно есть уши. А может… — он выдержал паузу, и его серые глаза впились в мои, — … может, это судьба, Тайл. Может быть, это настолько очевидно и правильно, что всем вокруг это ясно, кроме тебя. Может, сама магия мира пытается до тебя достучаться, а ты упорно отрицаешь очевидное.

Я открыла рот, чтобы возразить — чтобы сказать ему, как он не прав, как это глупо, как это опасно — и закрыла его. Потому что в моём арсенале закончились аргументы. Потому что он был прав. Он ничего не рассказывал, но все знали. И он, в отличие от меня, не был этим расстроен. Он не был напуган. Он стоял здесь, в эпицентре сплетен, и выглядел так, будто это была лучшая, самая потрясающая новость за весь семестр. Его глаза сияли тихим, собственническим торжеством.

— Ты невыносим, — выдохнула я, сдаваясь. В моём голосе не было злости, только бесконечная, усталая нежность.

— Ты тоже, — ответил он и легко, невесомо коснулся пальцами моей ладони. — Но я к этому уже привык. Более того, я на это подсел, как на сильнейшее зелье. Без тебя у меня начинается ломка.

В другом конце столовой, в тени массивной мраморной колонны, украшенной лепниной, стояла Лейла. Она видела всё. Каждое движение, каждый жест, каждый взгляд. Её идеально уложенные белокурые волосы, её безупречный наряд, её аристократическая осанка — всё это контрастировало с той бездной, что разверзлась в её душе.

Глаза метали молнии, чистые, яростные, тёмные. Пальцы с такой силой сжимали край серебряного подноса, что побелели костяшки, а ногти оставляли царапины на металле. Она смотрела на Лайама и Эйру — на то, как они стоят в потоке света у окна, как он наклоняется к ней так близко, что их дыхание смешивается, как она краснеет, заливаясь этим своим целительским румянцем, — и внутри Лейлы закипала ярость.

Такая горячая, такая чёрная и концентрированная, что дышать становилось трудно. Это был не просто гнев отвергнутой женщины. Это была гремучая смесь из уязвлённой гордости, зависти и жгучего, невыносимого чувства несправедливости. Как эта серая мышь посмела? Как она посмела забрать то, что по праву принадлежало ей, Лейле? Лайам ap’Шайн — лучшая партия Академии — и эта знахарка в мятом халате?

— Не переживай, милая, — раздался вкрадчивый, скользкий, как мокрый шёлк, голос прямо над её ухом.

Лейла резко обернулась. Рядом, словно материализовавшись из воздуха, стоял высокий парень с неприметным, смазанным лицом. Из тех, что вечно трутся на задворках боевого факультета — тихие, незаметные крысы, которые всё видят, всё слышат и коллекционируют секреты, как другие коллекционируют артефакты. Она не помнила его имени, но он всегда, с какой-то пугающей закономерностью, оказывался рядом, когда происходило что-то… интересное.

— О чём ты? — процедила она, не удостоив его взглядом. Её взгляд был прикован к паре у окна.

— О них, — он небрежно, даже лениво кивнул в сторону Лайама и Эйры. — Трагическая история. Девичьи грёзы, разбитые о суровую реальность. Ты же знаешь про спор?

Лейла замерла. Слово «спор» ударило её, как хлыстом. Она медленно, очень медленно повернула голову.

— Какой. Ещё. Спор? — произнесла она по слогам, и каждое слово упало ледяным кристаллом.

Парень ухмыльнулся. Медленно, противно, со смаком, растягивая момент и наслаждаясь произведённым эффектом. Его маленькие глазки блестели от предвкушения.

— Лайам ap’Шайн заключил пари со своим братцем, Райаном. Около месяца назад, в таверне «Три Дракона». Очень неосмотрительно с их стороны — там такие тонкие стены, что слышно каждое слово. Если наш красавчик Лайам сумеет заставить эту целительскую недотрогу, Эйру Тайл, влюбиться в него по уши и, вишенка на торте, станцевать с ним на весеннем балу первый танец — он выигрывает желание. Любое. А если нет — он проигрывает. Ставки там, говорят, очень высоки. Всё очень просто. И очень грязно.

В голове Лейлы что-то щёлкнуло. Даже не щёлкнуло — взорвалось ослепительной, белой вспышкой озарения. Все детали пазла, которые раньше казались разрозненными и жестокими, вдруг сложились в единую, кристально чёткую картину. Его внезапный интерес к этой серости. Его «случайные» встречи. Это представление с ухаживаниями. Это всё было не по-настоящему. Это была игра.

— Спор? — переспросила она, пробуя это слово на вкус, и оно отозвалось сладостью на языке. — Он с ней только из-за спора? Всё это — подстава?

— Ну, я, конечно, не знаю всех деталей из первых уст, — парень театрально пожал плечами, — но Райан, его брат, очень красочно описывал это в таверне пару недель назад, будучи изрядно навеселе. Он ещё смеялся, что Лайам наконец-то нашёл себе развлечение поинтереснее тренировок. Так что не переживай, красавица. Не рви сердце раньше времени. После бала эта грязная игра закончится. Он получит свой выигрыш, поиграет с этой целительской мышью, как кошка с полумёртвой добычей, и выбросит её, как использованный носовой платок. Всё, как обычно. А ты сможешь подобрать то, что останется от твоего ненаглядного, и утешить его. Уверен, он будет в этом нуждаться.

Лейла медленно улыбнулась. Это была жуткая улыбка — хищная, холодная, полная расчётливого, злого торжества. Её глаза, только что пылающие яростью, загорелись новым огнём — огнём ледяного, терпеливого предвкушения. Ярость не ушла, она трансформировалась в оружие.

— Спор, значит, — прошептала она, растягивая слова. Её голос был тихим, но в нём звенела такая сталь, что парень-сплетник невольно сделал полшага назад. — Интересное кино. Очень интересное. Ну-ну. Посмотрим, как запоёт эта маленькая целительская сучка, когда узнает правду. Посмотрим, какой у неё будет взгляд, когда она поймёт, что для него она — всего лишь строчка в списке пари. Я лично позабочусь о том, чтобы это было… эффектно.

Она развернулась так резко, что её юбка взметнулась колоколом, и вышла из столовой, чеканя шаг. Оставив парня стоять у колонны. Он проводил её взглядом, полным змеиного удовлетворения, и тихо, гадко усмехнулся, прежде чем бесшумно раствориться в густеющей толпе студентов.

Я не слышала этого разговора. Ни единого слова. Я стояла у окна с Лайамом, и весь мир сузился до его серых глаз и наших переплетённых пальцев. Я пыталась осознать колоссальный, тектонический сдвиг, произошедший в моей жизни: вся Академия, все эти сотни студентов и магистров, считают нас парой. Меня и Лайама.

И, что самое ошеломляющее, самое пугающее и самое чудесное — меня это не ужасало. Вместо холодного страха где-то глубоко внутри, в том самом потаённом уголке сердца, который я так долго и старательно игнорировала, запирала на замок и заваливала грудой учебников, — там распускался бутон. Тёплый, золотистый, сияющий, полный жизни и предвкушения.

Бутон того, чему я наконец перестала сопротивляться. Бутон любви, которая была сильнее моих страхов. И я ещё не знала, что этой любви очень скоро предстоит пройти испытание самым жестоким, самым подлым предательством, какое только можно вообразить. Я просто стояла, дышала им и была счастлива. Впервые за долгое, бесконечно долгое время.