Глава 10

Когда мы свернули на главную улицу, ведущую к центру, где уже было больше народу, где торговцы надрывали глотки, выкрикивая свои товары, а экипажи цокали копытами по мостовой, я не выдержала первой.

Остановилась так резко, что он чуть не налетел на меня, но успел среагировать с той самой молниеносной, кошачьей грацией, которой так гордился — сместился в сторону в последний момент, оказавшись прямо напротив. Я почувствовала движение воздуха, когда он проскочил мимо, и запах мяты ударил в нос с новой, одуряющей силой.

— Лайам, — сказала я, глядя на него снизу вверх. Солнце светило ему в спину, и его волосы горели расплавленным золотом, отчего он казался каким-то неестественно, невозможно красивым, словно сошедшим с парадного портрета в Большом зале. Словно его нарисовали маслом на холсте и повесили на самом видном месте, чтобы все смотрели и восхищались.

Я ненавидела, когда он был красивым. Это отвлекало. Это путало мысли. Это заставляло забывать, почему я вообще должна его ненавидеть, почему я поклялась себе держаться от него подальше.

Он остановился тоже, встал напротив, приподняв бровь в своем привычном, коронном жесте. Эта бровь была его главным оружием — когда она приподнималась, он мог выразить целую гамму чувств: от насмешки до удивления, от скепсиса до заинтересованности. Сейчас там читалось легкое недоумение и молчаливая, уверенная готовность спорить до конца.

— Я слушаю. Очень внимательно.

— Ты не пойдешь со мной к родителям, — отчеканила я, глядя ему прямо в переносицу.

— Я и не собирался. — Он сказал это так легко, так быстро, так непринужденно, что я на секунду растерялась. Я готовилась к долгому, изнурительному спору, подбирала железные аргументы, репетировала в голове целые тирады, а он просто согласился. Это выбило меня из колеи. Выбило оружие из рук.

— Ты не пойдешь со мной в лавку, — продолжила я, стараясь вернуть голосу твердость.

— А вот это обидно. — Он прижал руку к груди в театральном, утрированном жесте, изображая смертельную рану в самое сердце, но глаза его смеялись. В них плясали солнечные зайчики, и это было так невыносимо, так раздражающе мило, что я поспешно отвела взгляд. — Я хотел поздороваться с госпожой Эллен. Она показалась мне очень приятной женщиной. У нее хороший вкус в книгах и отличное чувство юмора. Мы почти подружились.

— Ты не знаком с госпожой Эллен! Ты просто заходил в ее лавку один раз! Один! Это не делает вас знакомыми!

— Познакомлюсь ближе. — Он улыбнулся — открыто, тепло, солнечно, совсем не так, как улыбался обычно на факультете, где его улыбка была оружием массового поражения, которым он разил наповал. Сейчас в ней было что-то настоящее, что-то почти беззащитное, что-то, от чего у меня предательски потеплело в груди, и я поспешила подавить это чувство. — Она мне понравилась. Она сказала, что эти книги — настоящая редкость, что она специально для тебя их искала через своих поставщиков в столице и что ты заслуживаешь их больше всех, кого она знает. Я с ней полностью согласен.

Я закрыла глаза и сделала глубокий, судорожный вдох. Медленный, размеренный, чтобы успокоиться. Спокойствие. Только спокойствие. Он пытается меня вывести, он давит на жалость, на благодарность, на что угодно, лишь бы добиться своего. Не поддаваться. Не вестись. Не показывать слабость.

Но он прав. Госпожа Эллен сказала, что он заходил. Спрашивал. Интересовался. И это… это было… Я открыла глаза и посмотрела на него в упор, стараясь, чтобы мой взгляд был твердым, непроницаемым, как каменная стена.

— Лайам, послушай. — Я говорила медленно, четко, почти по слогам, чтобы он понял: я не шучу. — Я ценю, что ты хочешь учиться. Правда. Я понимаю, что ты оказался в сложной ситуации, и что тебе нужна помощь, и что от этой помощи, возможно, зависит что-то важное для тебя. Но сегодня — мой день.

Я сделала паузу, давая словам осесть, проникнуть сквозь его броню.

— Я ждала эти книги три года. Три долгих года, понимаешь? — Я посмотрела ему прямо в глаза, ища в них хоть проблеск понимания. — Я их искала в каждой лавке в городе, в каждой библиотеке Академии, я писала письма в другие города, в столицу, на север, на юг, в частные коллекции. Я почти потеряла надежду. И сегодня — тот самый день, когда я их наконец получу. И я хочу спокойно забрать их, подержать в руках, полистать, вдохнуть запах старых страниц. Потом пойти к родителям, пообедать с ними, рассказать маме о новостях, выслушать папины советы, которые я не просила, но которые всё равно выслушаю, потому что он мой папа. И вернуться в Академию. Без сцен. Без… тебя.

Он смотрел на меня, и я видела, как меняется его лицо. Медленно, едва заметно, но я видела — потому что за эти месяцы я научилась читать его, хотя и не хотела этого. Насмешка уходит из глаз, словно кто-то стирает ее влажной тряпкой. Исчезает ленивая расслабленность из плеч. Появляется что-то другое — серьезное, почти задумчивое. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто все это время смотрел на закрытую обложку, а сейчас наконец открыл книгу.

— Я понимаю, — сказал он тихо, и его голос вдруг стал мягче, без обычной издевательской нотки, без той бархатистой опасности, которая обычно в нем пряталась. — Про книги. Я правда понимаю, что значит ждать что-то годами. У меня тоже есть то, чего я жду. Может, не книги, но…

Он замолчал, не договорив. Отвел взгляд в сторону, на витрину кондитерской, где были выставлены свежие пирожные с кремом. Его профиль на фоне золотых букв вывески был четким, красивым, и в нем было что-то… грустное. Тоска, которую он обычно так тщательно прятал за насмешками и улыбками.

— Тогда зачем ты здесь? — спросила я, и в моем голосе прозвучало что-то, похожее на отчаяние. Я устала. Я смертельно устала от этого противостояния, от этих игр, от его постоянного присутствия, которое путало все мои мысли, от его взглядов, от его запаха, от того, как он заполнял собой всё пространство вокруг, не оставляя мне места для воздуха.

Он помолчал. Долго. Так долго, что я успела сосчитать до двадцати, потом до тридцати, потом сбилась. Он смотрел куда-то в сторону, потом снова на меня. В его взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Потому что если я не приду сейчас, ты найдешь тысячу причин, чтобы отложить занятия. — Он говорил медленно, словно взвешивая каждое слово, словно каждое из них стоило ему колоссального усилия. — Я знаю тебя, Эйра. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Ты будешь говорить, что у тебя много работы, что ты не готова, что тебе нужно разобрать книги, что родители просили остаться подольше, что у Миры какие-то проблемы, что на целительском факультете проверка, что у тебя голова болит, что ты устала, что погода не подходит для занятий. Ты найдешь что угодно, любой предлог, лишь бы не оставаться со мной наедине.

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потому что он был абсолютно, пугающе прав.

— А у меня нет времени ждать, — закончил он, и в его голосе прозвучала такая горечь, что у меня сердце сжалось в тугой, болезненный комок.

— У тебя есть месяц, — вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать.

Слово сорвалось с губ, тяжелое, неотвратимое, как камень, брошенный в окно. Я тут же прикусила язык, но было поздно. Оно повисло в воздухе между нами, большое, круглое, неопровержимое. Он прищурился, и его глаза из серых стали почти стальными. В них появился холод, который я видела только раз — на турнире, когда его соперник ударил ниже пояса.

— Откуда ты знаешь про месяц?

— Ниоткуда, — быстро сказала я, чувствуя, как кровь приливает к щекам, а уши начинают гореть так, что, наверное, их видно за квартал. — Я просто… предположила. Ты же боевик. У вас всегда жесткие сроки. Экзамены, зачеты, нормативы. Я просто подумала…

— Эйра. — Он шагнул ко мне, и я не отступила. Не могла. Или не хотела? — Ты знаешь что-то, чего не говоришь. Я вижу. Я чувствую.

— Ты ничего не видишь. — Я скрестила руки на груди, защищаясь. — Ты просто привык, что все вокруг тебе подчиняются, и не можешь принять, что кто-то может иметь собственное мнение и собственные границы.

— Это не про границы. — Он сделал еще шаг. Теперь между нами был один шаг. Один. Я чувствовала его дыхание на своем лице. — Это про то, что ты знаешь про мой месяц. Откуда?

Я молчала. Смотрела ему в глаза и молчала. Потому что не могла сказать правду. Потому что правда была слишком личной, слишком… компрометирующей.

Он не стал настаивать. Сделал паузу, долгую, тягучую, а потом вдруг шагнул ко мне в третий раз. Расстояние исчезло. Мы стояли так близко, что я могла разглядеть каждую золотую крапинку в его серых глазах, каждую ресницу, каждую крошечную морщинку в уголках губ.

Я не отступила. Замерла, как кролик перед удавом. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая делать хоть что-то, кроме как смотреть на него.