Глава 22

К середине дня мне обычно всегда становится легче, поэтому около одиннадцати я сажусь работать. У меня хорошее настроение, Лёша с нами. И хотя мы не сблизились до прежнего состояния и сейчас больше напоминаем друзей, я успокоилась. По крайней мере, он рядом. Я буду выполнять указания врачей. Маргаритка будет спокойнее реагировать на его присутствие.

Сейчас она в школе, и я стараюсь сделать как можно больше по работе. Время движется к половине первого, и я начинаю собираться, надеваю пальто. За пятнадцать минут добираюсь до школы. Но в холле совершенно неожиданно ко мне подлетают сразу три учителя. Они выглядят испуганными.

— Ольга Вячеславовна, Тихонов не звонил вам? — спрашивает одна из учителей. — Он сказал же, что позвонит, господи. Всегда же надо родителям звонить.

— Как не позвонил? Мне не дал вам звонить, сказал сам, господи ты боже мой, — хватается за голову Маргариткина классная. — Вы, главное, не волнуйтесь, уже всё в порядке. Мы ему уже сто раз звонили, всё уже позади.

— Где моя дочь!? — Мне тут же становится дурно.

Моя девочка, моя Марго, я умру, если с ней что-то случится! Я ничего не соображаю.

— Она в больнице скорой помощи, вы присядьте, сейчас ещё раз всё узнаем. Просто мы думали, он сказал, что вы… Ну как бы вы вместе, и живете вместе, и Алексей Викторович, он поехал с ней. Нельзя было ждать. Нельзя было тянуть. Это вообще нарушение, конечно. И тогда надо на своем транспорте. Со скорой может только мать. Он повез её, — классная снова хватается за голову, потом за шею. — Всё было так быстро. Он сказал, что сам вам позвонит.

— Наверное, не хотел пугать меня, — дышу как-то не так. — Что с ней? Что с моей дочерью? Скажите, наконец.

Всё плывёт и кружится. Я ему доверяю, Лёша не подведет. Лёша не такой. С ним она в безопасности. Я просто это знаю, и всё. Даже Ваня что-то бы напутал, а Лёша — нет. Я верю в него. Но надо бежать, надо ехать. Куда только, не понимаю.

— Да он тысячу раз повторил, что вас нельзя пугать. До отца девочки мы не дозвонились.

Я нащупываю деревянную лавку. Сажусь, потом встаю.

— С Ритой всё хорошо! — слышу я в чужой трубке Лёшин голос. — Скажите Оле, что с дочерью всё хорошо! Я сейчас приеду за ней. Пожалуйста, объясните ей, что всё уже хорошо.

— Что случилось? — В глазах темно, в ушах звон, непроизвольно хватаюсь за свой пока ещё плоский живот.

— Понимаете, — начинает шёпотом одна из учителей, — Маргарите в школе стало плохо, и мы обратились в медпункт.

— Но наш медик не видела причин для беспокойства, — они перебивают друг друга. — Скорую вызвал Алексей Викторович.

— Он как бы присматривает за ней. — Подходит ко мне вахтерша. — Это ведь хорошо на самом деле. Правда?

Я не знаю, я ничего уже не знаю. Но он ведь сказал, что с ней всё хорошо.

— Никто не обращал внимания: шум, гам, перемена, — машет руками вахтерша. — Детей-то уйма, одних на кружки, других на продлёнку.

— Ну в медпункте осмотр провели: температура, давление — всё же было нормально! — Держится за сердце классная.

— Тихонов её нашёл, — это снова вахтерша, — обнаружил Маргаритку в уголке, возле гардероба, в почти бессознательном состоянии.

— Лёша молодец, — жмурится классная, — как он вообще догадался? Я до сих пор не могу прийти в себя, литр валерьянки выпила. Он оказал ей первую помощь.

— Да я вам сто раз говорила: это кошмар, что на две, пусть и рядом стоящие школы, одна медсестра. — Ну по регламенту так положено: здесь шестьсот учится, а там четыреста. Вот и получается, что одна медсестра.

— Так вот ноги, ноги у неё не шли, — тараторит вахтерша. — Риточка ему стала жаловаться, что почти не может идти из-за слабости. Она к нему потянулась, прямо как к родному, вся дрожала, не могла стоять, жаловалась на то, что ничего не видит.

— И Лёша такой молодец. Мы все в панику ударились. Знали, как действовать, но он очень быстро скорую вызвал, хотя он же учитель старших классов и не обязан. Пока ждали, нашли в аптечке на вахте противоаллергические таблетки. Он сказал, что хуже не будет, но…

— У неё нет аллергии, — резко мотаю головой.

— Вы её просто не обнаружили ещё. Ну до сегодняшнего дня не обнаружили, к сожалению, так бывает. У нас же ремонт, зал красить начали. Я говорила, что ядрёная какая-то краска. На каникулах надо было. Но сверху гонят и директора, и нас.

— У неё бывали насморк и кашель, но чтобы так плохо? — ничего не соображу.

Моя нижняя губа начинает дрожать, я сама уже ничего не вижу. Звонит телефон. Я его роняю, учителя помогают поднять трубку.

— Оленька, всё хорошо, я уже еду, ты, главное, спокойнее, — говорит мне Тихонов. — Я заберу тебя, и мы поедем к ней.

Он отключается, наверное, за рулём. А я как в тумане.

— А в медпункте в это время ещё плановые прививки ставили, — пожимает плечами Ритина первая учительница, начинает туда-сюда ходить. — Врачи скорой помощи, приехавшие по вызову, определили, что у ребенка отёк гортани, вызванный аллергической реакцией. А наша медсестра сказала, что вид Маргариты ей не показался болезненным. А дальше не до медсестры было.

— Я не понимаю, что с ней?

— Ваша девочка, похоже, страдает аллергией на запахи. Вы ремонт, что ли, при ней никогда не делали?

— Нет. Хотели, но отец её всегда был против, тянул. Так что только до моей беременности.

— А я всегда говорила: это беспредел, что

медпункт работает до четырёх, хотя есть школьники, которые учатся до шести, — возмущается незнакомая мне родительница, неподалеку одевающая своего ребенка. — Кабинет часто на замке: медсестра бегает из одной школы в другую, а то и уходит в первой половине дня на планерки и совещания.

Но все эти люди перестают существовать, когда в просвете двери появляется Лёша. Он сгребает меня в объятия и, забыв обо всем на свете, начинает уговаривать. Но я хочу к дочери. Умоляю его ехать скорее. Он ведёт меня к машине, спокойно и подробно рассказывая, что именно сейчас происходит с Маргариткой в больнице. У врачей в данный момент первостепенная задача изучить аллергологический статус, выявить причины, по которым у маленькой пациентки развилось такое состояние. Для этого используют панели аллергенов: частицы опасного вещества под строгим контролем вводят в организм и изучают реакцию. Чтобы подобное не повторилось.

Я быстро-быстро киваю головой, но успокаиваюсь, только увидев в палате на койке свою дочку. Она выглядит так же, как выглядела утром, когда я привела её в школу, это немного успокаивает. Целую её, обнимаю, долго не могу перестать жаться к ней. Моя маленькая, сладенькая девочка. Я заставляю её подвинуться и забираюсь к ней на кровать, так мы и лежим, прильнув друг к другу.

— Я так испугалась, мама, хорошо что дядя Лёша был со мной. Он спас меня, мама. С ним мне не было страшно, ни капельки. А ещё, когда штуку эту ставили, — показывает она катетер в руке, — дядя Лёша меня отвлекал, и я вообще не боялась, вот ни разу.

— Хорошо. — Глажу её ладошку, а сама сопли на кулак наматываю.

— А ещё вчера, я не хотела тебе рассказывать, — она приподнимает своего зайца, у которого почему-то нет одного уха, — у меня старшеклассники Пончика отобрали и издевались над ним. Дядя Лёша забрал и сказал, что вырвет им уши точно так же, — хихикнув, — если они хоть раз ко мне и моему Пончику сунутся.

Я тоже смеюсь, но сквозь слёзы, верчу зайца в руках.

— А ещё он всегда помогает мне рюкзак дотащить, если тяжёлый и форма. Ты уходишь, а он на этаже доносит. И с формой, если я долго копаюсь, а он в это время за ключами на вахте, всегда мне из кучи курток и пакетов мою сумку достаёт. Как-то шнурки завязал, я ведь так и не умею, я чуть не грохнулась.

Улыбаюсь и глажу её, глажу.

— А ещё он хорошо играет в монополию и делает вкусную яичницу, и мне нравится ходить стрелять в парк. Но я не хотела это рассказывать.

— А почему не хотела? — не могу сдержать слёз и поджимаю губы, продолжая перебирать её волосы.

— Мне казалось, что если я не буду выгонять его, ну или говорить всякие плохие вещи, то я как будто ну… ну больше не люблю папу.

Я прижимаю её ещё крепче и, уткнувшись в макушку носом, жмурюсь со всей силы.

— Золотце, папа никогда не подумает, будто ты не любишь его. Папа навсегда папа.

— Мама, нас в школе учат, что есть плохие люди и хорошие, — запрокидывает она голову, заглядывая мне в лицо, — мне кажется, что дядя Лёша хороший.

* * *

Мы с Лёшей уходим из больницы, когда туда приезжает Иван. Он смотрит на нас как на врагов народа. Что-то шипит о том, что я безмозглая и ещё пожалею о неумении предохраняться. И что, мол, я старшую дочь не люблю и не умею за ней присматривать, куда мне ещё один ребёнок. Естественно, бывший уже в курсе моей беременности и нежелания делать аборт. Сестра с мужем постарались.

За все свои слова он почти что охватывает от Лёши. От перелома носа его спасает только то, что я вовремя влезаю между ними.

Маргаритку врачи оставляют до утра в больнице, потому что хотят убедиться, что с ней всё будет в порядке. Мы едем на наше съёмное жилье.

— Спасибо тебе большое за Риту.

— Это мой долг, как педагога. — Заносит вещи в квартиру Лёша.

Моя улыбка немного меркнет, вот же упрямый баран. Чайлдфри доморощенный. Не верю. Не каждый мужчина способен на такие старания. Блин, да родные отцы о своих детях часто меньше заботятся.

Отвернувшись, смотрю по сторонам, стыдно за бардак и отсутствие еды, раньше я никогда себе такого не позволяла.

— Я тебе помогу. — Разувается он, моет руки в ванной, закатывает рукава рубашки и идёт на кухню.

Разбирает посуду. Ставит на плиту чайник.

— Лёш. —Опираюсь о косяк двери, немного болит голова, чувствуется общая слабость. — Человек, не желающий размножаться, не будет вытворять те подвиги, что сегодня совершил ты.

— В школе мы отвечаем за детей. — Трёт он губкой посуду, а я делаю шаг и сажусь за кухонный стол. — Сделать тебе чаю?

Киваю в ответ.

— Я твой мужчина и обязан делать то, что для тебя лучше. Спасти того, кто для тебя важен, — мой долг.

— То есть это не потому, что ты уже сам привязался к моей дочери и просто испугался за неё?

— Нет, Оль, я не люблю детей. Я уже говорил об этом. Мне нравится жить для себя, заниматься сексом, ходить по ресторанам и гулять голышом по квартире, с возможностью курить на балконе, не закрывая при этом дверь. Дети — это ответственность. Это проблемы, постоянные переживания. Это стресс, что с ними что-то случится. Страх, что их можно потерять.

— Дурак упрямый. — Резко встаю с табуретки, попутно её опрокидывая.

Ложусь на диван, забираюсь под одеяло и отворачиваюсь к стене, подтянув к себе ноги.

— Я с тобой откровенен, Оль, так и должно быть в паре.

— Человек, не любящий детей, прям на дух их не переносящий, попёрся в их самое большое скопление — работать школьным учителем. Дурнее не придумаешь, — бубню себе под нос.

— Профессию я выбрал до того, как…

Я резко поворачиваюсь. Вылезаю из-под одеяла. Вот оно. Я знала, что что-то есть.

Тихонов садится на край постели, опускает голову, переплетая пальцы.

Молчит.

Я подползаю к нему и впервые с момента нашей ссоры даю волю чувствам. Крепко обнимаю его со спины, зажмурившись и позволяя себе насладиться его запахом. Это так приятно, так сладко, наконец-то снова иметь возможность ощутить его родную ауру. Такую неповторимую твердость его мощной спины, лопаток, широких плеч. Как же сильно я люблю его.

— До того как, что? — шепчу губами в ткань рубашки, жалея, что не могу добраться до голой кожи и покрыть его спину поцелуями.

— Я ни с кем это не обсуждал, Оль. Это мои проблемы.

— Прекрати, мы всё время вместе, ты спас мою дочь, ты помогаешь мне, сам говоришь, что бегаешь за мной, — слегка усмехнувшись и ласково потеревшись носом, — нет уже давно никаких твоих и моих проблем. По отдельности. Просто скажи мне.

Молчит.

— Не знаю, чем заслужила такой подарок богов, но мы принадлежим друг другу.

Он поворачивает голову, сейчас мне виден только профиль.

— Представь на секунду, Оль, — он делает душераздирающую паузу, — что тебе звонят и говорят, что у тебя больше нет семьи. Вообще никого. Вот только днём ты думал, какой подарок подаришь бате на юбилей. Когда наконец согласишься на дебильную рыбалку с братом. А нет его, брата. И бати тоже нет. Вот всё. Представь, что нет ни Маргаритки, ни твоёй горе-сестры, нет даже придурка Ивана, вообще никого нет, — обреченно смотрит он в стену, — я не хочу это переживать заново, Оль. Я не желаю лететь в эту пропасть по новой. Мне нравилась моя жизнь, где не было никого, о ком бы я мог пожалеть в случае утраты. Я думал и с тобой будет легко, но случилось иначе.

— Любимый, Лёшенька. — Поворачиваюсь к нему, целую в щёки, глажу лицо. Сегодня так много всего случилось, у меня жизнь перед глазами пролетела, я как будто за мгновение её переосмыслила, уже нет смысла ссориться и терять время, наоборот, надо спешить, как можно больше быть вместе. — Лёш, необязательно, что с нашим малышом или со мной что-то случится.

Я его обнимаю так сильно и крепко, как могу, а он кладет руку на моё запястье и гладит его, молча согревая.