Глава 8

— Ты почему хлеба не купила? — открывает дверь Ваня и, даже не взглянув на меня, безразлично отчитывает вместо приветствия, — не люблю борщ без хлеба.

На нём растянутые треники и майка с пятнами, та самая, которую я уже трижды просила отдать в стирку. Кажется, я его раздражаю тем, что пришла домой и лишила свободы. Знаю ведь, что где-то глубоко внутри ему стыдно, но эта зависимость сильнее его.

Как это вышло? Где я наскучила ему так сильно, что он свернул в другой, нереальный мир? В какой момент его достало отсутствие ярких и интересных моментов в реальной жизни? Когда Марго была совсем маленькой и я посвящала всё время ей? Когда она пошла в садик и стала болеть почти каждую неделю? Всё стало настолько буднично и заурядно, что муж пошёл искать простой и дешёвый способ разнообразить свою жизнь, приобщился к виртуальному миру.

Говорят, от плохих мужей не гуляют. Мол, изменяют только избалованные, обласканные вниманием женщины. От скуки или недостатка адреналина. А со мной как быть? У меня от паскудного одиночества затмение случилось. Или дело всё же в нём — в учителе? Бывает же такое, что гром среди ясного неба. Я и сейчас о нём думаю, и снова мурашки по коже. Ведь долгое время у меня никого не было. Секс с другим мужчиной — просто как итог. Мой собственный муж, по идее самый близкий человек, довёл нас вот до этого вот. Я читала, что причиной его зависимости может быть скрытый комплекс неполноценности, или человек «недоиграл» своевременно. А ещё… Я быстро моргаю, втягивая большую порцию воздуха через рот; скорее всего, это возникло на почве сексуальной неудовлетворенности. Когда Маргоша была маленькой, наши интимные отношения с Ваней не складывались, хотя бы из-за банальной нехватки времени, моей постоянной усталости, вечного недосыпа. И человек, не желая пускаться во все тяжкие, просто «переключился». Не скрою, я упустила мужа. Но разве это только от меня зависело?

Или всё же виновата я, а не он? И я просто перекладываю ответственность. Подлость никуда не делась. Муж-то дома, по бабам не бегает. Если бы мы жили хорошо, душа в душу, устояла бы я перед напором незнакомого мужчины или всё равно поддалась бы токсичному безумию? Кто теперь разберёт? Мы с Ваней сто лет вместе, у нас никого не было кроме друг друга. Вернее, у него не было, а я уже измазалась в грязи.

Страсть — это ведь не оправдание. Ну вспыхнуло, загорелось, и надо было терпеть. Всегда ведь есть голова на плечах. Мужика захотелось?! Всё равно плохо. Столько времени без интима, пора было уже и привыкнуть. Кто-то скажет: нужно было развестись, потом позволять что-то другому. А когда мне было об этом думать? Да я сама себя не узнала. Не ожидала от себя, не осознавала до конца, что дойдет до этого. Ведь если бы я встретила учителя в обычных обстоятельствах, мы стали бы общаться… он ухаживать. Возможно, и подумала бы поменять свою жизнь, а тут и рассчитывать не на что.

Моя дочка любит отца. Иногда он с ней даже общается. И квартира наша, и всё, что нажито. У меня своего жилья нет.

Представить не могу, что моя Маргарита будет жить в доме чужого мужчины. В этом плане я слегка зашоренная. Старомодная и очень боюсь перемен.

Да и что я знаю об учителе? Кроме того, что он хорош в постели? Может, про жену он обманул. С чего мне ему верить? Похоже, он просто хочет трахаться с восьми до двенадцати, хотя очевидно, что я ему понравилась, но разве этого достаточно?

Всё. Хватит! Забыть, забыть, забыть! Ну было и было.

И в глубине души я надеюсь, что Ване наконец-то надоест круглосуточно сидеть за компьютером. Сегодня я опять спала отдельно на диване, и муж снова этого даже не заметил. Утром мы не виделись. А когда я повела дочку в школу, он лежал звездой поперёк кровати. Иногда мне кажется, что мы словно соседи. Наверное, поэтому у учителя так легко получилось склонить меня к сексу, я ведь совсем ещё молодая женщина и просто нуждаюсь во внимании.

— А ты почему дома?

— Наш институт затопило, распустили всех.

— Понятно.

Он садится за стол, и в распахнутой двери кухни хорошо видно, как муж запускает ложку в тарелку, зачерпывая густую жижу из свеклы и моркови, сваренную мной вчера поздно вечером.

— Что планируешь делать?

Знаю, что этот вопрос выводит его из себя, но всё равно спрашиваю. В том, что с нами случилось, не только моя вина.

— Что за подъёбки, Оля? — Швыряет ложку на стол муж.

— Я просто спросила. — Снимаю куртку, ботинки.

— Ты просто намекаешь, что я ни хрена не делаю. — Хватает столовый прибор, снова черпает им из тарелки, ожесточенно и громко, царапая дно.

Выдыхаю. Дома у нас всегда негатив. И что бы я ни спросила, всегда заканчивается одинаково.

— Ты делаешь, — пытаюсь угомонить его.

Мне и без того тошно, когда Ваня грубит, на ум, как назло, лезут “сладкие“ слова учителя.

— Я вчера кран починил.

— Молодец.

Морщусь и тихонько вздыхаю, правда, на этот раз про себя.

— Но ты же вечно недовольна.

— Я довольна.

— Ты и сейчас на меня так смотришь, будто я пустое место.

Подхожу к мойке, начинаю мыть ложку. На самом деле я не хочу смотреть на него. Звук воды раздражает мужа. Я же знаю его, он снова психует.

— Сколько ты спал сегодня, Вань?

— Опять будешь мозги полоскать?

— Нет, просто недосып и переутомление вредны для здоровья. Поэтому ты такой дёрганый.

— А ты мне мать, что ли?! Я для этого женился и из дома ушёл, чтобы ты мне мозг через трубочку высасывала?

— Нет, ты женился, чтобы за компьютером спокойно посидеть, мать бы такого не позволила, её ты боишься.

Не будь у меня в жизни перемен, я бы на такое не решилась, но сейчас мне обидно, больно, стыдно и вообще ужасно хреново внутри.

Ваня встает и, толкнув тарелку, смотрит на меня с такой ненавистью, что мне даже кажется, будто он меня ударит.

— Борщ твой дерьмо. Никогда не умела готовить.

Я падаю на стул, схватившись за голову. Хорошо, что моя девочка в школе. Она бы снова расстроилась, что мы ругаемся. Это не он сейчас, это зависимость, которая сделала его совершенно другим человеком. Для Вани игра стала ведущей потребностью, и вроде бы это не так страшно, как алкоголизм или наркотики, при которых токсичное дерьмо становится незаменимым для нормального обмена веществ. Но это лишь на первый взгляд. Он выбирает всё новые компьютерные игры, а они становятся всё более «продвинутыми» и имитируют реальность, поэтому Ваня вязнет с каждым днём сильнее, становясь их заложником.

Сидя на кухне, я опускаю руки и начинаю тихо плакать.

* * *

Плакать бессмысленно. Как и жалеть себя. Ваня играть от этого не бросит, тело не перестанет трепетать от воспоминаний об учителе, и даже посуда сама себя не помоет. Ваньке, конечно, плевать, что я шмыгаю носом, он этого даже не слышит, глухо матерясь, щелкает по клавишам, проклиная сетевой фильтр.

Встаю, иду к мойке и закатываю рукава, на губку капаю «Фейри». Моя мама всегда говорила, что уборка её успокаивает и приводит мысли в порядок после ссор с отцом.

Так она и промучилась с ним всю жизнь, делая уборку после очередной взбучки.

Иногда он её даже поколачивал, не гнушаясь трахать соседку при этом.

“Твой хоть не гуляет, уже счастье”, — говорила мне мать. — “А играть в игрушки ему рано или поздно надоест. Он же умный мужик, с образованием и на должности. Просто ты сама виновата. Мужьям ласка нужна, а ты к нему как будто равнодушна в последнее время. Зациклилась на дочери. Дети — это хорошо, но есть ведь и другая сторона жизни”.

Может, и сама. Да, конечно, сама. Кто же спорит? Только вот сестра Лерка с мужем Колей по очереди к ребёнку по ночам вставали. А мой спал. Он ведь работал. А когда стала работать я, пусть и из дома, он продолжал спать, апеллируя тем, что я никуда не хожу, это ведь уже легче.

— Оля! — Влетает благоверный на кухню. — Ты вчера полы мыла? Тряпкой шурудила под моим столом?!

Мне хочется закрыть глаза и никогда больше не открывать их. Он даже не пытается наладить отношения между нами, сгладить конфликт, найти компромисс. Видит же мои распухшие глаза и дорожки туши на щеках.

Только плевать ему, у него сетевой фильтр не работает.

— Да, там по колено грязи было и пустые бутылки от газировки, и упаковки от чипсов.

Муж злится, так как понимает, что я права, и пытается меня унизить любым доступным способом.

— Ты там, на хер, всё поломала!

С тех пор, как игра стала дороже всего на свете, он постоянно мной недоволен: я никудышная кухарка, слишком мало внимания уделяю внешности, нарочно гремлю тарелками и стаканы мою гораздо хуже его матери. Они блестеть должны, а у меня вечно заляпанные.

— Меня ребята ждут, я обещал быть онлайн! А фильтр щёлкает и мигает, как будто его водой залили! Ты там тряпкой мокрой возила? Я же сто раз говорил выжимать её! Ты вообще не слышишь, что я говорю!

— Я всё слышу, ты так орешь, что и соседи слышат. — Кладу я губку на краешек раковины.

Мне нужно приготовить обед до прихода Маргаритки.

— Тупая какая-то.

— Хватит меня оскорблять.

— Ну если человеку сто раз сказать: не мой там мокрой тряпкой — а он всё равно это делает, значит, он какой? Правильно, Оля, тупой! И значит, ты тупая, очень тупая и ограниченная тёлка!

Снова зажмуриваюсь. Я виновата, я изменила, я легла под чужого мужика, я угробила нашу семью, я предала его, я шлюха и давалка, но я абсолютно точно не тупая! Он не уходит, он скалится. Сейчас я — самое ужасное, что есть в его жизни. Именно я мешаю ему играть! У него просто ломка.

— Я давно зарабатываю больше тебя, Ваня. Вряд ли у тупой это получилось бы.

Его глаза наливаются кровью, обычно я не спорю с ним, мне хватает врожденного такта и терпимости, я молча страдаю, и до такого срача мы не доходим, но сегодня всё иначе. У меня появился учитель, и он считает, что я красивая. Наверное, поэтому я стала смелее.

— Да не говори ты херни, просто всем не дали премию в прошлом месяце, вот и получилось меньше!

— Не ври мне, Ваня. Просто ты платишь в игре за что-то и одалживаешь у Коли.

— Вот же сеструха твоя, язык за зубами не держит! Корова жирная.

— Прекрати оскорблять мою сестру! У тебя образовались долги.

— Да вы все мне вот тут уже, — проводит ребром ладони по шее, — затрахали, сил нет. Теперь надо фильтр новый. По твоей, жёнушка, милости!

Он выходит из кухни. Мы перекрикиваемся. Я даже не знаю сколько по времени длится наша перепалка. Мне обидно, я уже тоже не могу успокоиться.

— Ваня, посмотри на себя, скоро ты начнешь играть на работе. И тебя попрут с должности. Ты должен одуматься, взять себя в руки, я тебя очень прошу! Тебе нужна помощь. Я пойду с тобой к психологу, есть парные занятия, здесь нечего стесняться, неужели ты не видишь, как сильно погряз во всём этом?

Он несколько раз мне отвечает, потом возвращается в кухню, ещё злее, чем был до этого.

Разгоняется...

Испугавшись, я дёргаюсь, отступая, прячась за стол, в самый угол.

— Я сам решу, что мне нужно!

Руками не трогает, но всё равно страшно. Я жмусь к холодильнику и снова плачу. Мне плохо, мне одиноко, я не могу из этого выкарабкаться в одиночку. Почему я должна это терпеть? Я больше не могу. Не я его в это окунула, не я его заставила просирать свою жизнь возле компьютера.

Смотрю на часы, у Маргаритки остался ещё один урок, кажется, рисование. Я лучше подожду в школе, он не будет орать при дочери. Она единственное, что его сдерживает. Пока сдерживает.

Ваня заходится в очередном приступе, а я вытираю лицо и одеваюсь. Он даже не спрашивает, куда я иду.

Натянув шапку на лоб и засунув подбородок поглубже в ворот куртки, я иду по дорожке, стараюсь помедленнее, чтобы убить время. Вернусь с Маргариткой, и он успокоится. Меня аж колотит от обиды и злости. Как же плохо… Я не хочу жить… Только ради дочери.

Так больно, дышать тяжело.

На парковке возле школы стоит блестящий синий «опель». Машина не старая и не дешёвая, что странно, учитывая учительскую зарплату. Я видела её раньше, но не знала, что это автомобиль “моего” учителя. Багажник открыт. Я стараюсь вжать голову в плечи, как можно скорее пройти мимо, потому что я чувствую… Среди грязи, боли, обиды и оскорблений, я кожей ощущаю его присутствие. Так и есть. Тихонов выглядывает из-за крышки багажника. Я не смотрю ему в глаза, куда-то в середину тела. Думаю, он тоже меня сейчас ненавидит за то, что отвергла.

А мне не до секса, не до поцелуев и не до ещё одной порции разборок, теперь уже с ним. Наверное, у него четыре урока, а может быть, “форточка”. Он выпрямляется, я вижу только силуэт.

Учитель смотрит в мою сторону и медленно закрывает багажник.

* * *

Тихонов стоит возле своей машины и внимательно за мной наблюдает. Преследует взглядом. Я этого не вижу, но знаю, воспринимая его на расстоянии абсолютно всеми доступными мне органами чувств.

Вроде бы мы решили, что между нами всё. Зачем тогда это пристальное внимание? Если я была всего лишь проходящим поездом, зачем смотреть ему вслед? Не легче ли подождать следующий? После изматывающей ссоры с мужем последнее, что мне сейчас нужно, — это выяснение отношений с учителем.

Я пытаюсь быть как можно незаметнее. Быстро иду мимо. Уверена, он думает, будто я избегаю его. Мы же только пару часов назад расстались, условившись оставить всё, что было, в прошлом, но дело не в этом. Проблема не в моём отказе. И это не гордость, просто я уже выдохлась. И выжата как лимон. Наша страсть была глотком свежего воздуха, но теперь уже всё... Пусть считает стервой. Пускай гордо отпустит. На меня столько всего разом навалилось, что я больше не хочу никаких отношений.

Для роли разбитной, веселой и жизнерадостной любовницы ему подойдет какая-нибудь другая мамочка, но только не я. Не могу я его развлекать, мои ресурсы исчерпаны.

Мы заключили договор, и муж меня словно через мясорубку пропустил, мне откровенно должно быть не до него… Но отчего-то не всё равно, что учитель смотрит.

— Оля! — глубоким спокойным голосом окликает Тихонов.

Мимо, смеясь, проходят две его коллеги, но, очевидно, “французу” фиолетово. Он безразлично здоровается с ними.

— Подойди сюда.

Присев на багажник, он не двигается. Я должна к нему подбежать? Самодовольный ублюдок, очевидно, затаил обиду. Не по вкусу, что я соврала, будто мне не понравилось.

— Мне дочь надо забрать, Алексей Викторович.

— У твоей дочери есть ещё пятый урок, — холодно подмечает он, запихнув руки в карманы и прищуриваясь.

— Подожду в школе.

— Я не готов тебя отпустить! — громко произносит он, а я оглядываюсь по сторонам.

Он совсем сдурел?! Нас же могут услышать. И узнать о том, что между нами было! Чуть вдалеке, на школьном стадионе, занимаются одиннадцатиклассники. Из здания выходят мамки ребят из параллельных классов, а ещё позади тащит за руки своих близнецов наша с Ваней соседка Анжела. У неё же вода во рту не держится.

Натянув шапку пониже, я бегом устремляюсь к Тихонову. Он, слегка улыбнувшись, облизывается, встает с капота, встречая меня. А затем наклоняется и прижимается к моей щеке горячими губами.

— Привет.

— Виделись, — опускаю я глаза и отступаю, смутившись. — Прекрати, пожалуйста.

От прикосновения к моей коже мигом забываются все проблемы, даже оскорбления мужа лопаются как мыльный пузырь. Щёки горят.

На какое-то время я вообще забываю, чем была так расстроена. Как у него это вышло? Просто тучи развел руками в одночасье.

Тихонов меня рассматривает. Хмурится, интуитивно догадываясь.

— Что случилось?

В глазах читается искреннее желание помочь. Очень странно ощущать это от малознакомого человека.

— Из-за работы расстроилась.

— Врёшь, — он легонько улыбается, и эта сексуальная ухмылка сочится из него светом, согревая каждую клеточку.

— Здравствуйте! — орёт Анжела, чтобы я, не дай бог, не пропустила её приветствие.

Я вздрагиваю. Учитель смотрит на соседку поверх моей головы.

— В машину садись, поговорим.

И я слушаюсь. Сама не знаю, зачем покорно влезаю в щель между раскрытой дверцей и салоном авто.

Тихонов просто ведёт машину, поглядывая на меня, и тем самым неожиданно помогает избавиться от боли. Он словно таблетка. А мне так хочется вырваться из плена одиночества. Сколько ночей я уже проплакала в невыносимом холоде? Мне так нужно… так остро необходимо хотя бы временно избавиться от плохого. А у него, кажется, получается.

Учитель отъезжает от школы, но недалеко. Знает, что мне скоро ребёнка забирать. Я ценю это. Припарковывается под фонарным столбом у какого-то здания без окон.

— Спрошу ещё раз: что случилось?

— С мужем разругалась.

Тихонов резко отворачивается, хотя до этого смотрел на меня. Ему неприятно упоминание моего мужа, и мне почему-то от этого хорошо. Как будто очень долго было холодно и тут вдруг накрыли одеялом.

— Он узнал о нас?

— Нет, просто назвал меня тупой.

Тихонов резко втягивает воздух через нос.

— Хочешь, чтобы я разобрался с ним?

Он берётся за руль, как будто и вправду собрался куда-то идти. И, несмотря на ужасное самочувствие и паршивое настроение, на боль и обиду, я вдруг сама себя удивляю, рассмеявшись. И он впитывает мою реакцию, молниеносно откликаясь.

— Иди сюда. — Перетягивает меня на свои колени, обнимает, гладит по спине, забираясь под куртку и свитер, медленно проводит пальцами по позвоночнику.

По телу пробегает горячая волна. Всё, что накопилось, всё, что ещё пять минут назад меня очень-очень сильно тревожило и имело значение, постепенно начинает растворяться, становясь матовым, затем полупрозрачным, и, наконец, видны только искры, сверкающие между нами.

— И что ты сделаешь?

— Набью ему морду. А потом скажу, что трахал тебя и это было потрясающе. — Стягивает он с меня шапку, отбрасывает в сторону, запускает пальцы в волосы и тянет их вниз, причиняя сладкую боль.

— Алексей Викторович, ты же педагог, — выдыхаю я, опьянев от его близости, ощущая, как хорошо, как отпускает… снова хочу жить. — Обязанность учителя — в первую очередь воспитание, социализация и обучение…

— А ещё педагог осуществляет контроль. — Усмехнувшись и сжав до хруста костей, учитель дёргает меня на себя и глубоко целует.

Так сильно и нагло целует, что в легких тут же кончается воздух.

И всё отступает. Ничего уже не важно. Обнимаю его, а он обнимает меня. Забываюсь, успокаиваюсь, рождаясь заново и целуя… С такой маниакальной безудержной страстью, что нам двоим не хватает воздуха и в машине постепенно запотевают окна.

* * *

Я по-прежнему на коленях учителя, лицом к лицу, полулежу на его груди. И не хочу возвращаться в реальность, где проблемы, боль и крики. Иногда я отстраняюсь, и мы с Алексеем жарко смотрим друг на друга, снова целуемся и уютно молчим. Мой домашний ад испарился, и сладкая близость с этим едва знакомым мужчиной заполнила каждую клеточку. Жизнь сконцентрировалась на наших прижатых друг к другу телах. Очень хочется большего — и мне, и ему, бёдрами чувствую, как сильно он возбужден. После жарких поцелуев с языком я вообще слабо соображаю. Мне тепло и горячо, тянет увидеть его голым и потереться, согреться, растаять. Почувствовать…

Бешеный взгляд его потемневших глаз заводит до сумасшествия. И я выгибаюсь ему навстречу. Его руки уже на груди. Низ живота скручивает от дикого голода.

— Вкусная, — добравшись до шеи, целует нежную кожу, — давай прямо здесь, — шутит Тихонов, игриво подмигивая.

Он понимает, как мне плохо, и работает как антидепрессант и успокоительное в одном флаконе. Алексей мог бы заработать миллионы, помогая несчастным женщинам в их депрессии и проблемах с мужьями. Тихонов поддерживает меня, отвлекая вот таким вот странным, сладострастным способом. И я прикусываю губу, хихикая и еле сдерживаясь, через силу отказывая нам обоим в удовольствии. Ненормальное влечение, просто дикая, звериная тяга. Наша страсть ошеломляет.

— Нет, здесь нельзя.

Честно говоря, я и сама на грани. Если бы не Маргаритка, которую надо забрать через десять минут, я бы уже плюнула на то, что мы в городе. Тихонов сильный, опасный, запретный… Как я могла говорить ему твёрдое «нет», уповая на мораль и «правильность», когда сейчас готова скулить, мечтая почувствовать растекающийся по венам кайф от его мощного вторжения в моё тело.

Но мы на улице, и скоро мне нужно быть в школе, чтобы забрать дочь. По телу расползаются электрические волны. У меня по-прежнему всё очень плохо, но в объятиях Тихонова я прямо сейчас ощущаю блаженство.

Чтобы забраться на него и смотреть в глаза, мне пришлось широко расставить ноги. Сидеть в такой позе не слишком удобно, но мне приятно ощущать, как он держит меня за бедра, как гладит и сжимает ягодицы, удерживая на себе. Отпустив меня на секунду, Тихонов открывает окно и закуривает. Затем одну руку возвращает на бедро, другой придерживает сигарету, философски задумываясь и выпуская дым в сторону.

И снова возвращается к моему лицу, продолжая смотреть.

Я никогда не хотела курящих мужчин, я вообще не люблю запах табака. Но сейчас начинаю непроизвольно ёрзать. Это придает Тихонову какой-то особой порочности, усиливая мужественность.

А он водит по мне взглядом, раздевая и бесстыже пожирая глазами цвета изморози.

Я впервые вижу его так близко. Именно вижу, разглядываю и вкушаю. Мне очень нравится его красивая родинка возле носа, небольшие морщинки на лбу и в уголках глаз, гладко выбритое лицо. У него идеальные нос, глаза и губы, по которым хочется водить пальцем, очерчивая контур.

— Сколько у тебя таких мамочек, как я? — задаю вопрос, который меня давным-давно мучает.

Сложно поверить, что его так сильно переклинило именно на мне.

Ведь и раньше мамы приводили детей в школу, и наверняка среди них были те, что вызывали в нём сексуальный голод. От этой мысли живот скручивает спазмом, хочется задушить учителя на месте.

— Не знаю, не считал, — отстраненно отвечает Тихонов, внимательно следя за моей реакцией.

Он играет со мной? А я ревную. Мне претит мысль, что я, ответив на его пристальные взгляды, ему просто попалась. Рандомно. А могла отреагировать другая. Сегодня он очень сильно помог мне. Но меня волнует, хотя и не должно, как много нас таких, нуждающихся в его внимании? Как часто он выбирает "новую жертву"?

— Ты с мужем спишь? — задаёт он не менее жестокий вопрос и прищуривается, продолжая курить и гладить меня.

Я вся провоняю сигаретами. Но меня это мало волнует. Наши взгляды глаза в глаза обостряют чувства, как кориандр углубляет вкус блюда. Он не считал. Шутит или серьезно? Правда или уловка для того, чтобы вывести меня на какой-то новый, более глубинный уровень. Спрашивает про мужа, значит, волнует. А вдруг и вправду этих мамочек было много? Его ответ действует на меня так же токсично, как алюминий и марганец влияют на растения. С Ваней было не так, с Ваней было просто.

— Конечно, сплю, он же мой муж.

Учитель недобро щурится, выбрасывая в окно сигарету.

— Пятый урок закончился, пора ехать. — Резко пересаживает меня на пассажирское кресло и заводит мотор, отъезжая от фонаря и серого здания без окон.