19. Павел

– Жанна, я не понимаю твоих претензий. Мы расстались. Между нами всё кончено, – сказал я, стараясь вложить в голос всю твёрдость, на какую был способен. – Ты сама…

– Кончено? – прошипела она, и в её глазах вспыхнула настоящая ненависть. – Какой же ты, оказывается, бабник! Так быстро нашёл себе утешение? Это больно, Паша! Ты поступил по-свински!

– Прости, если в чём-то был не прав, но нам больше не о чем разговаривать. Прощай, Жанна!

Она посмотрела на меня с таким презрением, что мне стало физически плохо.

– Хорошо, – она расправила плечи, и её истерика внезапно куда-то испарилась, сменившись ледяной, отточенной злобой. – Но ты ещё об этом пожалеешь.

Она развернулась и, не сказав больше ни слова, ушла с гордо поднятой головой.

Я захлопнул дверь, чувствуя, как руки дрожат. Было такое ощущение, что этот уродливый, грязный скандал ворвался в наше только что родившееся счастье и осквернил его. Я чувствовал себя виноватым. Виноватым перед Мариной за этот спектакль, виноватым за то, что не поставил с Жанной жирную точку, после которой у неё не возникло бы подобных претензий ко мне.

Я медленно обернулся. Марина стояла на том же месте. Её лицо было серьёзным, но спокойным. В её глазах я не увидел ни упрёка, ни страха.

– Прости, – выдавил я. – Прости за этот цирк. Я не знал, что она…

Она подошла ко мне, не говоря ни слова. Подняла руку и коснулась моей щеки. Её пальцы были тёплыми.

– Перестань, – сказала она тихо. – Ты не виноват. У некоторых людей чувство собственности сильнее разума.

Я обнял её, закрыл глаза и просто стоял так, слушая её ровное дыхание, пытаясь отогнать прочь тень испуганных, безумных глаз Жанны. Этот утренний кошмар прошёл, но осадок остался. Горький, тяжёлый.

Жанна пригрозила мне, а я понятия не имел, на что она способна.

Провожал Марину нехотя. Знал, что наша следующая встреча нескоро, и мне будет её не хватать. Она уехала, и дом снова погрузился в тишину. Марина словно увезла с собой часть меня.

Возвращаться к реальности было тяжело, но нужно было ехать за сыном.

Богдан открыл дверь с сияющей улыбкой.

– Ну что, братан? Размялся? – он подмигнул, и мне снова захотелось его придушить.

Даня сидел за столом, уткнувшись в планшет. Увидев меня, он отложил гаджет, но встал как-то неохотно, медленно. Его взгляд был отстранённым, настороженным.

– Ну что, поехали домой? – попытался я сделать голос бодрым.

Он молча кивнул, собрал свои вещи и поплёлся к выходу. Всю дорогу до машины и первые минуты поездки он молчал, уставившись в окно. Но я чувствовал – это не спокойствие, это – затишье перед бурей. Это молчание было заряженным, как воздух перед грозой.

И гроза грянула, едва мы переступили порог квартиры. Даня швырнул рюкзак на пол в прихожей и повернулся ко мне. Его лицо исказила гримаса такой чистой, неподдельной ненависти, что меня отшатнуло.

– Она тут ночевала? – выдохнул он, и его голос дрожал от ярости.

Я замер. В горле пересохло. Как он догадался? Запах? Какой-то забытый след?

– Дань… – начал я, но он не дал мне договорить.

– ОНА ТУТ НОЧЕВАЛА?! – закричал он, и этот крик был оглушительным, разрывающим тишину. Он подбежал ко мне, сжав кулаки, маленький, трясущийся от гнева комок. – Ты… ты привёл её СЮДА? В НАШ ДОМ? В МАМИН ДОМ!

Каждое слово било в самое больное. «Мамин дом». Это прозвучало как обвинение в предательстве.

– Даня, успокойся, – я попытался взять его за плечо, но он с силой отшвырнул мою руку.

– Не трогай меня! Как она… как она могла! Она же учительница! Она Ондатра!

Он рыдал теперь, слёзы текли по его лицу ручьями. Он был не просто зол, он был безутешен. Его хрупкий мир, который только-только начал приходить в равновесие, снова рухнул. И виновником был я.

– Сынок, послушай… – я снова попытался до него достучаться, опустившись перед ним на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. – Марина Арнольдовна… она хороший человек. И то, что происходит между мной и ею… это нормально. Мы взрослые люди, она мне нравится, а я ей…

– НЕНАВИЖУ! – заорал он, закрывая уши руками. – НЕНАВИЖУ ВАС ОБОИХ! ЛУЧШЕ БЫ ТЫ ЖЕНИЛСЯ НА ТЁТЕ ЖАННЕ!

Он развернулся и побежал в свою комнату, захлопнув дверь с грохотом.

Я остался сидеть на корточках посреди прихожей. В ушах звенело. Мне самому хотелось разреветься. Я чувствовал себя абсолютно разбитым. Раздавленным. После ночи, которая казалась чудом, после утра, которое было кошмаром, теперь – этот ад. Ад, который я сам и устроил.

Стена между нами, которую мы с таким трудом начали разбирать по кирпичику, снова выросла. Высокая, неприступная. И на этот раз она казалась мне вечной.

Три дня. Семьдесят два часа ледяного молчания. Даня не грубил, не хлопал дверьми. Он просто… отсутствовал. Он был дома, но его не было. Он ел мои макароны, делал уроки, смотрел в планшет. Но когда я пытался заговорить, его взгляд становился стеклянным, непроницаемым, как бронированное стекло. Он отгораживался от меня с таким мастерством, которому позавидовал бы любой дипломат.

Я звонил Марине. Сказал, что у нас проблемы, что мне нужно время. Она ответила: «Я понимаю. Будь с сыном».

В её голосе не было обиды, только лёгкая грусть и та самая учительская, всепонимающая мудрость, которая сейчас и бесила, и успокаивала одновременно. Я чувствовал себя между молотом и наковальней. Между сыном, чью боль я понимал, но не знал, как исцелить, и женщиной, которая стала заложницей этой боли.

Забирая Даню из школы, я увидел, как он прячет в рюкзак новенький планшет. Та самая модель, которую он выпрашивал у меня полгода, которую я пообещал купить ему ко дню рождения.

– Что ты только что положил в рюкзак? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, когда он уселся на пассажирское сиденье.

Даня вздрогнул, словно пойманный на месте преступления, и инстинктивно прижал рюкзак к себе, как будто боялся, что я отберу у него игрушку.

– Ничего. Так… – пробормотал он, уставившись в окно.

– Даня, – я завёл машину, но не тронулся с места. – Я спросил, что это за вещь. Я её не покупал.

Он молчал, сжимая рюкзак в напряжённых пальцах. Видно было, как бьётся жилка у него на виске.

– Взял у друга поиграть, – наконец выдавил он, осмелившись на меня посмотреть.

Тут-то я и понял, что он врёт. На лице всё было написано.

– Как зовут друга? – не отставал я.

Он заёрзал на сиденье, его лицо исказила гримаса раздражения.

– Ну, подарили, и всё! Отстань, пап!

«Подарили». Слово повисло в воздухе салона, тяжёлое и ядовитое. В голове пронеслись обрывки мыслей. Богдан? Нет, тогда бы Дане не пришлось врать. Кто ещё? И тут меня осенило. Ледяная волна прокатилась по спине.

– Жанна? – тихо спросил я. – Это Жанна тебе подарила?

Его глаза метнулись в мою сторону, и в них я прочёл испуг. Значит, угадал. Но он не подтвердил. Он просто стиснул зубы и прошипел:

– Какая разница, кто? Ты же всё равно не купил бы! Тебе важнее твоя Ондатра!

Его слова ударили с новой силой. Это была не просто обида. Это был вызов. Акция протеста. Он принял подарок от женщины, которая оскорбила меня и Марину, просто чтобы сделать мне больно. Чтобы доказать, что у него есть кто-то, кто его «балует», в противовес мне – скучному, строгому отцу, который завёл себе новую женщину.

Я глубоко вдохнул, пытаясь совладать с подкатывающей к горлу яростью. Яростью не на него. На себя. На Жанну. На всю эту бредовую ситуацию.

– Отдай, – сказал я спокойно, но твёрдо.

– Не отдам!

– Даниил, отдай мне это сейчас же. Мы не берём такие подарки. Тем более от неё.

Он дико взглянул на меня, его глаза наполнились слезами. Уже не от горя, а от бессильной злости.

– Ты меня ненавидишь! – выкрикнул он. – Ты просто не хочешь, чтобы у меня было что-то хорошее! Ты хочешь, чтобы я был несчастным, как ты!

Он швырнул гаджет мне на колени. Пластик и стекло больно ударили по ноге.

Но эта боль была ничто, по сравнению с моим внутренним состоянием.

Мы вернулись с сыном к тому же, с чего начинали, и теперь помогать нам было некому, потому что единственное спасение в виде учительницы стало для нас яблоком раздора.