10. Павел

В голове у меня был чёткий, как воинский устав, план. План Марины Арнольдовны. Я вызубрил его, как лекцию когда-то в институте.

«Компромисс. Чёткость. Понимание." Эти слова стали моей мантрой. Я чувствовал себя сапёром, который наконец-то получил карту минного поля под названием «Мой сын».

«Час глупости» – так я назвал время, которое мы должны были проводить с Даней вместе. Звучало как диагноз, но ровно в восемь вечера, после того как со стола исчезали тарелки с остатками моих вечных макарон по-флотски, я откладывал ноутбук с недописанным отчётом и объявлял: «Ну что, партнёр, начинаем?»

Поначалу Даня смотрел на меня так, будто я предложил ему надеть платье и станцевать. В его взгляде читалось подозрение, граничащее с интересом: съедет ли у его отца крыша окончательно? Но постепенно, день за днём, панцирь его цинизма трескался.

Мы дурачились с подушками, и его настоящий, не саркастический, а высокий, ребячий смех звенел в гостиной, как забытый звук из прошлой жизни. Он учился меня обыгрывать в какой-то дурацкой гоночной игре на приставке, и я, проигрывая, кричал: «Да ты жульничаешь!», а он хохотал, и его глаза блестели не от злорадства, а от восторга.

Я хвалил его за вымытую тарелку, за развешанное после стирки бельё, и он пожимал плечами, делая вид, что ему плевать, но уголок рта всё-таки дёргался вверх. Я чувствовал, как что-то заскорузлое и промёрзшее во мне начинает потихоньку оттаивать, причиняя почти физическую боль – сковывающую и сладкую одновременно.

Я поверил. Поверил, что смогу. Что мы сможем.

А потом он принёс эту двойку.

Разворот тетради по математике с криво написанной «2» лежал на столе, как обвинительный приговор. Не Дане. Мне. Мне, который расслабился, который позволил себе поверить в эту идиллию с подушками и гоночками.

Даня стоял напротив, выжидающе. Он уже надел маску безразличия, но я видел по лёгкому подрагиванию его ресниц, по тому, как он вжимал голову в плечи, что он ждал моей реакции. Ждал, вернусь ли я в роль старого, предсказуемого папы, который начнёт орать, размахивать руками, а потом засядет в кабинете, хлопнув дверью.

Я сделал глубокий вдох. Внутри всё сжалось в тугой, холодный комок. Я вспомнил слова Марины Арнольдовны. «Без эмоций. Как автомат».

– Правила есть правила, – сказал я плоским, металлическим голосом. – Планшет на сутки. Без обсуждений.

Маска на лице Дани дрогнула, под ней проступило изумление, а за ним – паника.

– Но пап! Это же несправедливо! Меня Витька подставил. Он решил неправильно контрольную!

– Ты ещё и списывал? Правила есть правила, – повторил я, как заевшая пластинка. Я протянул руку. Ладонь не дрожала. Я гордился этим.

– Да ты вообще… Да я не буду выполнять эти дурацкие правила! – его голос сорвался на визг. – Ты ничего не понимаешь! А Ондатра дура!

Он швырнул планшет на диван. Не мне в руки, а на диван. Вызов.

Внутри у меня всё рвалось на части. Хотелось схватить его за плечи, трясти, доказывать, что Марина Арнольдовна вовсе не дура, что я стараюсь, чёрт побери, я ломаю себя изо дня в день ради него! Что эта дурацкая двойка разбивает вдребезги хрупкое стёклышко нашего перемирия.

Но я был беспристрастен. Я молча подошёл к дивану, взял планшет. Повернулся и пошёл к своему кабинету, чтобы убрать его на антресоль. Шаг. Другой. Спиной я чувствовал взгляд сына, прожжённый ненавистью.

– Ненавижу тебя! – донеслось до меня, когда я уже был в дверях. Слова не были выкрикнуты. Они были выплюнуты, как яд. Тихие, сиплые, оттого ещё более страшные.

Я не обернулся. Роботы не оборачиваются. Я захлопнул за собой дверь кабинета, прислонился к ней лбом и зажмурился. В ушах стояли слова сына, в горле пересохло. Я сжал планшет так, что он едва не захрустел.

Вечер прошёл в гробовой тишине. Даня сидел в своей комнате, я в кабинете. Я не работал. Не мог. Просто сидел там и чувствовал, как эта напряжённая тишина давит на меня.

Я сомневался в каждом своём шаге. Может, учительница ошиблась? Может, это не работает с нами? Может, мы с Даней – это два разных вида топлива, которые при смешении дают только взрыв? Я снова всё испортил. Снова.

Я был уставшим до тошноты. Не физически. Душа была уставшей. Она снова хотела спрятаться в работу, в отчёты, в цифры, которые складываются в предсказуемые колонки и не кричат тебе в лицо, что ненавидят.

Но я держался. Стиснув зубы до хруста, я держался. Потому что иного пути не было. Потому что завтра нужно будет снова встать и снова попытаться. Снова стать этим чёртовым роботом. Хотя бы ради призрачного шанса, что однажды он перестанет смотреть на меня с ненавистью.

Тишина в доме повисла на несколько дней, но она была другой. Уже не пустотой, а скорее тонкой, прозрачной тканью, которую мы с Даней только-только начали натягивать над пропастью нашего взаимопонимания.

А потом зазвонил звонок.

Это был не короткий, вежливый звонок почтальона или курьера. Это был долгий, настойчивый, разухабистый гудок, извещающий о прибытии парохода. Он врезался в нашу хрупкую тишину и разбил её вдребезги.

Я открыл дверь. И на пороге стоял мой брат. Облачённый в поношенную кожаную куртку, с щетиной в три дня и бесшабашной ухмылкой до ушей.

– Богдан!

– Братан!

Он бросился обнимать меня, вдавив мне в спину костяшки пальцев. На плече у него была небольшая спортивная сумка.

– Что случилось? – спросил я, потому что мой брат никогда не приезжал без звонка.

– Да так, мелочи жизни, – он махнул рукой, сбрасывая куртку на вешалку. – Лена в роддоме, а в моей берлоге ремонт. Приютишь на пару дней?

Он уже смотрел не на меня, а куда-то за мою спину, оценивая территорию.

Боже, я так замотался, что совершенно забыл, что жена Богдана должна была родить совсем скоро. Сколько мы не виделись? Месяц? Два?

И тут из своей комнаты вышел Даня. Настороженный, как зверёк, услышав чужие голоса.

Увидев Богдана, он замер на месте. А его лицо преобразилось. Маска отстранённости сползла, и на ней появилось что-то вроде изумления, а потом восторга. Чистого, неподдельного.

– Дядя Богдан! – выдохнул он.

– Данька! Малой! – брат присел, раскрыв объятия. – Ничего себе ты вырос! Совсем мужиком стал!

Даня не бросился ему на шею. Он слишком долго учился не доверять. Но его поза изменилась, расправились плечи, поднялся подбородок. Он смотрел на Богдана так, как никогда не смотрел на меня: с обожанием и любопытством. Богдан был для него воплощением запретного плода. Анти-папа. Человек без правил, без отчётов, без этого вечного груза вины на плечах.

Богдан повернулся ко мне, и в его глазах я прочитал не злой умысел, а полное, абсолютное непонимание моей жизни. Он не видел наших с сыном проблем. Он видел скучную квартиру, где его брат закопал себя заживо. И он, конечно, решил меня спасти.

– Хоть развеселю вас! – он хлопнул меня по плечу, и от этого жеста, такого фамильярного, в груди кольнуло. Ноутбук с недописанным отчётом ждал меня в кабинете. Правила, которые я с таким трудом внедрял, теперь казались просто списком, висящим на холодильнике. Расписание. Режим. «Час глупости».

Богдан был воплощённым часом глупости, который длится сутки напролёт.

Он уже вёл Даниила на кухню, рассказывая дурацкую историю про то, как чуть не разбился на своём байке, а тот слушал, раскрыв рот. Он уже забыл про двойку. Про отобранный планшет. Про нашу ссору.

Несколько дней, сказал Богдан? Я посмотрел на его спину, на то, как он уже роется в моём холодильнике без спроса, и понял: это надолго. Он принёс нам хаос. И он уже здесь. И мой сын, мой замкнутый, несчастный сын, смотрел на Богдана как на спасителя.