Глава 19

Май нахлынул гигантской волной тепла и весеннего цветения. Все изменилось в одночасье. Накануне я ложилась, окинув перед сном взглядом полупрозрачные кроны деревьев, едва укрытые эфемерной зеленоватой шалью первой робкой листвы. Ночью прошел сильный дождь. Сквозь сон я слышала, как грохочет гром. Я все порывалась встать и выйти на балкон полюбоваться молнией, озаряющей черное небо, но усталость и дрема приковали меня к постели, и я заснула под грозовую канонаду. А наутро, выглянув в окно, не узнала свой двор: тополя и липы стояли в ореолах сочной зелени, лысые еще вчера газоны заполнились разнотравьем, в котором тут и там горели яркие солнышки одуванчиков.

Дождь, словно живая вода из волшебной сказки, за одну ночь пробудил природу, вернул ее к жизни, и казалось, что мир совершил маленький бросок во времени. Я тут же порадовалась, что успела переехать как раз перед этим цветением и самые чудесные мгновения весны переживала, глядя из окна не на покрытый резиной двор, а на услаждающую взор свежую зелень.

Красота весны отвлекала меня от мрачных дум насчет нового витка неудач с поисками дара. Я просто спокойно выжидала и наслаждалась чудесным маем. К моей большой радости ночная плакальщица в последние дни затихла и больше мне не мешала. Я, как всегда в моменты душевного равновесия желающая, чтобы у всех все было хорошо, искренне надеялась, что пришел конец горестям и печалям моей соседки.

Частный сектор в районе, где находилась моя собственная квартира, сейчас утопал в цвету: вишни, яблони, черемуха стояли в белом кружеве, начиналось цветение сливовых деревьев. Меня каждый раз удивляло, сколько у живой природы всевозможных оттенков белого цвета. Сиреневые кусты обильно украшали разноцветные грозди крошечных бутонов, готовые вот-вот распуститься, они уже издавали легкий, едва уловимый аромат. В эти дни я иногда бегала через железную дорогу и гуляла в своем районе, как раньше уходила подальше от дома, чтобы пройтись по Леонидовке.

В середине мая в Подмосковье нагрянула сильная, почти июльская жара. Днем я пряталась от горячего воздуха в квартире, куда солнечные лучи добирались ближе к закату, не успевая ее сильно нагреть, и на прогулку выбиралась только в сумерках, когда духота, насыщенная густыми цветочными ароматами, постепенно сменялась свежестью: майские ночи были прохладными.

Одним из вечеров я, исходив вдоль и поперек частный сектор, благоухающий сливовым цветом и распустившейся уже сиренью, вернулась домой почти без ног и довольно рано и легко заснула. Пробудилась я среди ночи аккурат в час быка от все тех же горьких всхлипываний, о которых и думать забыла. Нотки боли в голосе и дрожащие вздохи бедняжки дергали за струны души. Я с досадой ощутила, как уходит сон.

— Да что ж это такое? — раздраженно пробормотала я, поднялась с кровати и отправилась на кухню, чтобы смочить пересохшее горло: в комнате было душно, видимо, днем жара настолько разгулялась, что добралась и до моего жилища.

Не включая свет — раннее утро уже потихоньку сочилось сквозь зашторенные окна — я на ощупь, почти не открывая глаз, чтобы не прогнать сон, прошлепала босиком к мойке, возле которой стоял графин. Плеснув воды в стакан, жадно его опустошила и тут же поморщилась: вода нагрелась за день от жары. И тут, несмотря на теплый воздух, наполнявший квартиру, меня прошил жгучий и какой-то даже болезненный озноб. Я судорожно вцепилась пальцами в край мойки, боясь пошевельнуться.

Тихий, страдальческий плач раздавался прямо за моей спиной — со стороны обеденного столика. В кромешной, вязкой тишине кроме всхлипов было слышно только буханье моего сердца: мне казалось, что грудная клетка содрогается от сильных ударов, в ушах ритмично пульсировала кровь, ноги сделались ватными. Глаза от страха и беспомощности наполнились слезами. Крепко зажмурившись на пару секунд, я сморгнула их и очень медленно, почти незаметно оглянулась через плечо.

За столиком, спиной к окну и боком ко мне, сидела очень старенькая бабушка и, подперев тоненькой, костлявой ладошкой морщинистую щеку, горько плакала. Меня она как будто не замечала, только покачивала седой головой и что-то приговаривала, прерывая свои причитания дрожащими, судорожными вздохами. Я помертвевшим взглядом рассматривала тщедушное тело, облаченное в драный, затасканный халат, трясущиеся руки в старческих пятнышках, реденькие, белые волосенки, разделенные пробором, и сморщенное, очень худое лицо, мокрое от слез. Старушка казалась средоточием горя, и, несмотря на ужас, ледяной рукой сжимавший горло так, что я едва могла вздохнуть, меня охватила безмерная жалость к ее искренним страданиям и немощи.

Сопереживание немного утихомирило переполнявший меня суеверный страх, но, увы, не до конца. Развернувшись всем корпусом, я вжалась поясницей в кухонный стол. Бабулечка продолжала плакать, не обращая на меня внимания. Тогда очень медленно, крошечными шажками я пробралась мимо стола и мойки, затем вдоль стены и, не отводя от старушки взгляда, задом попятилась вон из кухни. Плачущая бабушка даже не подняла на меня глаз, лишь продолжала бормотать себе под нос срывающимся голоском.

В комнате я поскорее отдернула плотные занавески, впуская утренний свет. Затем зачем-то бросилась к балкону, но подумала, что если пришелица внезапно заявится прямо сюда и двинется за мной, у меня будет единственный путь отступления: прыгать с четвертого этажа. А этого хотелось бы избежать. С такой высоты можно все отлично себе переломать, и шею в том числе. В итоге я не придумала ничего лучше, как поскорее одеться и выбежать во двор. Там я просидела час или два на лавочке у подъезда, бездумно листая в телефоне сайты в поисках историй о встречах с призраками. Когда на улице совсем рассвело и появились ранние прохожие, я рискнула подняться к себе.

В квартире было тихо. Кухня оказалась пустой, по-утреннему светлой и уже совсем не страшной. Я зажгла везде свет и на всякий случай обошла всю квартиру, заглянула в санузел в шкафы. Я была одна. Измотанная бессонной ночью, я вернулась в постель. Долго ворочаясь и не находя удобного положения, я все же сумела отключиться, и мне удалось проспать сумбурным, тревожным сном еще пару часов. А после этого я, наспех позавтракав, покидала в дорожную сумку кое-что из вещей и поспешила на дачу.

— Ну квартирка, ну и квартирка! — с возмущением повторяла я, торопливо шагая через лес по направлению к деревне во Внутри. Слой опавшей хвои пружинил под ногами, где-то вдалеке почти непрерывно тарахтел дятел, словно наверстывал упущенные за зиму возможности наделать в деревьях дырок.

Семеновна меня уже ждала и обещала позвать остальных, кого сможет разыскать. Теперь я на все сто была уверена, что видение Иоськи и сны после сахарной ворожбы предупреждали меня ни в коем случае не селиться в этом месте. Но разве же Ульяна обращает внимание на такие мелочи, как предупреждения колдунов и цыганские гадания? И уж тем более на убеждения агентов по недвижимости! Зачем прислушиваться к чужим советам, если так приятно сделать все наоборот, обозначив свои личные границы. И не важно, что действуешь в ущерб себе. Главное, наперекор остальным!

По пути мысли то возвращались к ночному происшествию, то уносились к избушке, оставшейся за моей спиной. Какой же, оказывается, у меня все-таки красивейший участок! Я вроде приезжала сюда не так давно, но за недолгое время отсутствия здесь все преобразилось невероятным образом. Я хорошо помнила осенний двор, усыпанный золотом, зимнюю сказку в один из заездов, когда стояла под густым снегопадом, и только-только начавшую пробуждаться природу в прошлый раз. А сегодня я буквально не узнала это место! Участок заполонила буйная зелень, на заднем дворе и возле калитки зацвела сирень всех возможных оттенков, и кажется, за домом я даже видела сакуру. Я торопилась к Семеновне и не особо разглядывала, а сейчас перед глазами то и дело вставало буйство красок, и казалось, что ноздри до сих пор щекочет нежный цветочный аромат.

Правда, что-то при этом не давало мне покоя — нечто увиденное в избе — но я никак не могла ухватить эту мысль за хвост. Мельком выхватила из общей картины, и не сразу обратила внимание. Что-то было не так. То ли лишнее, то ли наоборот чего-то не хватало. Может, какая-то вещь не на месте. И вроде ничего особенного, бытовая мелочь, но меня почему-то это выбивало из колеи. Однако ночная встреча тревожила и пугала намного больше, поэтому я снова переключилась на нее, а через пару минут лес закончился, и тропка повела меня с холма вниз к деревне.

Когда я, запыхавшись, ввалилась в дом Семеновны, кроме нее там еще никого не было. Кузьминична небось ковыляла со своими ходунками, а Никитична в этот раз во Внутри отсутствовала. Какие-то у нее были дела дома — кажется, она жила где-то в Краснодарском крае. Минут через пять на пороге комнаты нарисовался Иоська, и Семеновна вскинула на него удивленный взгляд. Я уловила легкую растерянность в ее глазах. Кажется, его и в этот раз не звали, а он снова явился сам. У них какие-то распри?

— Мир дому сему! — с ухмылкой возвестил он, входя в комнату, и без приглашения сразу же расположился на диване. — Иду я тут по своим делам, гляжу — наша Ульяна куда-то чешет на полной скорости, не разбирая дороги и не видя никого вокруг. Я уж ей махал-махал, ноль реакции. Решил, что дело важное, пошел следом. Разве ж я мог такое пропустить?

— Надо было тебе тоже набрать, — нахмурившись, пробормотала Семеновна, переставляя с расписанного под хохлому подноса на круглый стол заварочный чайник и чашки. — Ты ж в прошлый раз нам верный вектор направления подсказал. В суете из головы вылетело, Ульяна как начала тараторить по телефону. Прости, нехорошо вышло.

Я вдруг поняла, что она досадует на самое себя: действительно, это Иоська в прошлый раз, хоть и тоже явился без зова, напомнил мне про свое видение с квартирой. Ведь именно ему явился ее образ, хотя тогда мы даже не были знакомы.

— Да ладно уж, — усмехнулся Иоська. — Не гоните, и на том спасибо.

Вскоре с крыльца донеслись женские голоса, и в комнату вошли Кузьминична с Зарой, наверное, встретились по дороге.

— Оити так и не нашла, наверное, она на отшибе, — разведя руками, непонятно сказала Зара и поддержала Кузьминичну под локоть, пока та усаживалась за стол. Я, спохватившись, предложила Семеновне помощь с сервировкой стола. Она отправила меня на кухню за печеньем.

Наконец мы расселись вокруг стола, только Иоська остался на прежнем месте на диване. Я заметила, что в этой компании не было принято с налету делиться новостями. Здесь любили сесть поудобнее, выставить на стол угощение и только тогда заводить важные разговоры. Интересная традиция. Хотя я бы предпочла выпалить все еще с порога, слишком трудно так долго в себе удерживать информацию. Сейчас мне еще очень нужен был совет. Конечно, я собиралась сразу же съехать с этой жуткой квартиры, в которой мне не дает спать своими слезами призрак плачущей старушки (а я не сомневалась, что это не какая-то соседская бабушка вломилась ко мне ночью, чтобы порыдать на кухне). Но все же сначала хотела обсудить это со своими знакомыми из Внутри.

— Вот ты и нашла себя, Ульяна, — с улыбкой произнесла Семеновна, когда я, пуча для большего эффекта глаза, закончила рассказывать страшную историю. В голосе пожилой женщины сквозило уважение, а еще как будто… материнская гордость, что ли. Я обомлела. Я не себя нашла, я вообще-то призрака у себя на кухне нашла! О чем она вообще?

— Везуха, — завистливо протянул со своего места Иосиф. — Я сколько не пытался, так и не научился их видеть. И ведь даже иногда знаю, чувствую, что рядом находятся, а пообщаться не могу!

Я озадаченно хлопала глазами. Зара довольно улыбалась и была похожа в этот момент на сытую кошку. Даже Кузьминична, переглянувшись с Семеновной, заулыбалась кривым ртом.

— Похвально, похвально, — деловито сказала она. — И что удивительно, ведь не случайно наткнулась, а нашла! Сама ж рассказывала, как уперто лезла в ту квартиру, хоть и отговаривали ее. А тянуть начало туда еще до Внутри. Ишь какая, Ульяна. А я-то, старая карга, тебя пустышкой считала. Прости на добром слове.

Это было уже выше моих сил. Чтобы от вечно недовольной Кузьминичны да такие слова услышать. Из фраз, которыми обменивались присутствующие, я сделала выводы, что видеть умерших — это и есть мой дар. И вопреки множеству леденящих душу откровений с форумов в интернете, дар этот был, оказывается, большой редкостью.

— Это опасно? — первым делом спросила я, когда пение дифирамбов в мой адрес утихло. — Они могут навредить?

— Да по идее нет, — ответил Иоська, пожимая плечами. — Не должны. У них очень ограниченные возможности.

— По идее, ага, — передразнила я его. — То есть ты точно не знаешь?

— Улечка, — встряла Семеновна. — Ну так это только в сказках бывают учебники по магии, а тут мы — чем богаты. Что по опыту знаем или от родни слышали. Но если именно в этом заключается твой дар, то он не может принести тебе вред. Он дан точно не для того, чтобы ты пострадала.

— И что же мне теперь делать?

— Как что? Поговори со своей гостьей…

— Что?! — я аж подскочила. — Поговорить? Да я боюсь ее до чертиков. Я ж даже из дома той ночью убежала!

— Не стыдно? — гадко хохотнул с дивана Иоська. — Испугалась бабушку божий одуванчик!

— Да конечно, божий! Она же мертвая! — возмутилась я, поражаясь, как легко другим даются советы поболтать с покойником.

— Мертвая бабушка лежит в земле, — спокойно сказала Зара. — А это — ее тень, ее дух, или что-то еще, застрявшее в том доме. Они по своей воле в квартирах не торчат, им-то обычно есть куда уйти. А раз она до сих пор там, значит, что-то ее держит. Взаперти, в плену… она точно не свободна.

— Ей помощь нужна, Уль, — добавила Семеновна. — И кроме тебя помочь ей, видно, некому.

«Лучше бы я была пустая», — угрюмо подумала я, а вслух сказала не менее угрюмо:

— Да что я могу сделать?

Разыгравшееся воображение вдруг принялось рисовать в голове красочные картинки, как, услышав мои слова «Вам чем-нибудь помочь?», старушка прекращает причитать и плакать, медленно поворачивается ко мне со скрипом в закостеневших суставах, и ее мутные, мертвые глаза наливаются красным, а беззубый рот вваливается, распахивается черной дырой…

— Ульяна, что у тебя с лицом?! — выдернул меня из созерцания мысленных ужасов голос Зары, и я шумно выдохнула.

— Фантазия разгулялась, — буркнула я в ответ.

Что-то меня совсем не радовала такая перспектива. Стоило так старательно искать свой дар, если это означало, что теперь мне придется помогать мертвецам? Нет, не устраивала моя собственная дача, очень хотелось жить во Внутренней. Там природа лучше, деревья выше, птицы громче, солнце жарче… А теперь, небось, уже и не отвертишься. Все равно ж являться будут. Хотя, если вернусь в студию, туда точно никто не притащится. Разве только… в первый же год сдачи нашего жилого комплекса с одного из верхних этажей девушка сбросилась. Насмерть, конечно. А что, если и она застряла, и бродит по всему дому? Не ровен час, узнает, что тут живет этот, как его, медиум (я мысленно сплюнула), и наведается. И конец неприкосновенности энергетики моей студии… Ну, или просто у подъезда меня подкараулит. Умерла-то она не внутри, а рядом с домом.

— Смирись. — Покинувший насиженное место Иоська панибратски похлопал меня по плечу и оперся ладонями о стол. Его стройная гибкая фигура нависла надо мной. Он стоял слишком близко, и меня внезапно обдало внутренним жаром. Очень вовремя, конечно. — Я не понимаю, чего ты так паришься? Шикарная способность, я бы поменялся не глядя, если бы мог выбирать. Хотя нет, вру… я бы не поменялся. А вот те, кто на продуктах питания гадает или жутких пупсов делает, поменялись бы.

Зара, которая «жгет сахар», пронзила Иоську испепеляющим взглядом. А насчет пупсов я вообще не поняла.