Глава 45

К моменту отхода поезда я успела решить, что прощаться с Александром Карловичем совершенно не хочу. И… всё-таки пришла. Разумеется, иначе было бы слишком просто.

Рязанский вокзал жил своей обычной шумной жизнью, совершенно равнодушный к тому, что для кого-то сегодня заканчивалось следствие, для кого-то – многолетняя чужая жизнь, а для кого-то… я пока даже не знала, что именно заканчивается.

Под высоким навесом пахло угольным дымом, нагретым железом, кожей дорожных чемоданов и крепким табаком. Носильщики торопливо катили тележки, кто-то выкрикивал фамилию опаздывающего пассажира, где-то плакал ребёнок, а паровоз у платформы время от времени тяжело выпускал пар, словно огромное чёрное животное, которому смертельно надоело ждать людей.

Александр Карлович стоял напротив меня и молчал. Вот уже несколько минут. Для человека, который обычно находил, что мне возразить, даже когда я ничего не говорила, это было почти подвигом.

Дорожный сюртук сидел на нём безукоризненно, шляпу Бретцель держал в руке, перчатки – тоже. Плечо давно зажило, но иногда левая рука всё ещё двигалась чуть осторожнее правой. Если не знать, куда смотреть, не заметишь. Я знала и потому заметила, как пальцы Александра Карловича стиснули край перчатки, когда Андрей Николаевич подошёл ближе и остановился рядом со мной.

Бретцель посмотрел на него. Потом на меня, потом снова на него. Если бы взглядами действительно можно было убивать, Министерству иностранных дел сегодня пришлось бы срочно искать нового чиновника по особым поручениям для канцелярии финляндского генерал-губернатора.

Карцов, разумеется, всё понял и, разумеется, улыбнулся. Не широко. Так, одним уголком рта. От чего Александр Карлович стал выглядеть ещё мрачнее.

– Ольга Алексеевна, – наконец выдохнул Бретцель, и в голосе неожиданно прозвучало что-то совсем не служебное. – Вы всё ещё сердитесь?

Я посмотрела на него. Долго. Он ждал. Наверное, действительно не понимал. Вот что было самым обидным.

Ещё вчера Александр Карлович был совершенно уверен, что провёл со мной исключительно разумный, своевременный и полезный разговор. А я едва не запустила в него сахарницей.

Началось всё вполне мирно. За день до отъезда Бретцель приехал один. Я как раз сидела в гостиной с тётушкой и беседовала о возможной учёбе. До Финляндии я ещё, правда, не дошла. До Карцова – тем более. Пока разговор шёл о Петербурге. О Высших врачебных женских курсах. О том, что этот год потерян, но следующий – нет.

Ираида Степановна уже перестала при каждой мысли о моём возможном отъезде хвататься за сердце и теперь подошла к делу с другой стороны: выясняла, сколько мне понадобится платьев, прилично ли женщине медицинских занятий носить тёмное и нельзя ли договориться, чтобы я хотя бы по воскресеньям не ходила «туда, где режут».

Я старательно объясняла, что медицина не состоит исключительно из резания людей. Феня, раскладывавшая чай, поддержала меня:

– Конечно. Ещё пиявки есть.

– Феня!

– А что? Платон Аристархович ставит.

В этот момент и вошёл Александр Карлович. Он остановился в дверях, прислушался и сразу нахмурился.

– Какие пиявки?

– Медицинские, – объяснила я.

– Почему?

– Потому что другие мне пока не попадались.

– Ольга.

– Что?

Ираида Степановна рассмеялась и пригласила его к столу. Первые минут десять всё шло хорошо. Бретцель пил чай. Феня кормила его пирогом. Тётушка рассказывала, что я наконец получила ответ из Петербурга и, хотя в этом году опоздала, намерена поступать в следующем.

Александр Карлович слушал. И чем дольше слушал, тем меньше мне нравилось выражение его лица.

– Значит, – поставил он чашку на стол, – вы всё-таки всерьёз намерены учиться медицине?

– А вы считали, что я шутила? – моргнула я.

– Нет, но обстоятельства изменились.

– Какие?

– Хотя бы возможное наследство.

Я посмотрела на тётушку, Ираида Степановна тоже слегка нахмурилась.

– Не понимаю связи.

Бретцель сложил салфетку рядом с чашкой, разгладил пальцами край и заговорил тем особенным тоном, которым обычно объяснял человеку очевидное и потому особенно раздражал:

– Если решение суда окажется благоприятным, ваше положение изменится весьма существенно. Тогда, на мой взгляд, стоит подумать не о врачебных курсах, а о том, как разумно этим положением распорядиться.

– Например? – недоумённо поинтересовалась я.

Он, кажется, ожидал, что я соглашусь. И потому продолжил спокойно:

– Съездить в Петербург. Присмотреть подходящий небольшой дом или просторную квартиру в хорошем районе. Не обязательно покупать сразу, конечно. Возможно, снять на год, пока решается наследственное дело.

– Так…

– Обновить гардероб…

– Гардероб? – Я опустила чашку, Феня замерла с чайником.

– Вам всё равно понадобятся более подходящие туалеты.

– Для чего?

– Для общества… – чуть помедлил Александр Карлович.

– Какого?

– Петербургского, Ольга. – Он смотрел на меня так, будто именно я усложняла совершенно простую вещь. – Вам двадцать четыре. Конечно, несколько поздно говорить о настоящем первом выходе в свет…

Вот здесь я почувствовала, как внутри что-то нехорошо начинает нагреваться.

– Несколько поздно?

– Я не в обидном смысле.

– Разумеется.

– Ольга Алексеевна, не цепляйтесь к словам.

– Даже не начинала.

Тётушка осторожно отодвинула от меня сахарницу. Видимо, опасалась. Очень мудро.

– Вы молоды, обеспечены, образованны, – продолжил Бретцель. – У вас ещё есть возможность войти в хороший круг, завести нужные знакомства и подумать о будущем.

– Я именно о нём и думаю.

– Медицинские курсы – не единственное будущее.

– Не единственное... но... моё…

– Пока вы не знаете, чего именно хотите. – Скулы Александра Карловича напряглись.

Я медленно поставила чашку. Вот теперь сахарница была в реальной опасности.

– Правда?

– Вы несколько месяцев назад даже не думали о медицине.

Если бы ты знал… Я прикусила язык.

– А теперь думаю.

– И только потому, что прочитали газетную заметку…

– Александр Карлович. – Тётушка мягко вмешалась, тронув пальцем край своей чашки, видимо, она ему об этом и рассказала и теперь пыталась смягчить столь вопиющий факт, – Ольга к этому относится очень серьёзно.

– Не сомневаюсь. – Но интонация говорила ровно обратное.

Я глубоко вдохнула. Не буду ругаться, тётушка рядом. Она только-только перестала вздрагивать от каждого громкого голоса.

– Хорошо. Допустим, медицина вам не нравится. Что вы предлагаете?

Это была ошибка. Бретцель сразу оживился.

– На ближайшие месяцы? Вернуться в гимназию, если Платон Аристархович считает ваше здоровье достаточно крепким.

– В гимназию? – Я смотрела на него.

– Почему нет? До решения наследственного вопроса это разумно.

– А потом?

– Потом посмотрим.

– Кто?

– Что? – Он не понял.

– Кто посмотрит?

– Мы обсудим.

– Мы? – чуть не рассмеялась я.

– Ольга Алексеевна…

– Александр Карлович, вы собираетесь выбирать мне платье, квартиру и занятие?

– Не передёргивайте.

– Пока получается именно так.

Он резко выдохнул и откинулся на спинку стула.

– Я лишь хочу, чтобы вы наконец подумали не о следующей авантюре, а о нормальной жизни.

– Медицинское образование теперь называется авантюрой?

– Для молодой женщины вашего положения – занятие по меньшей мере необычное.

– А бегать за шпионами для молодой женщины моего положения нормально?

Пальцы Бретцеля дёрнулись. Попала.

Феня тихо поставила чайник и отошла, очень далеко.

– Я никогда не говорил, что происходившее нормально.

– Зато теперь предлагаете мне вернуться преподавать словесность, купить новые платья и ждать, пока вы решите, что мне делать дальше.

– Я этого не говорил!

– Почти дословно.

Он открыл рот. Закрыл. Тётушка слегка кашлянула. Я сразу вспомнила, что обещала себе не устраивать сцен, и замолчала.

Александр Карлович воспринял это совершенно неправильно. Как победу. Он немного смягчился и, видимо, решив, что теперь можно объяснить всё окончательно, произнёс:

– Я сам пока не знаю, куда меня направят после возвращения. Возможно, некоторое время придётся провести вне Петербурга. Но к Рождеству я почти наверняка смогу приехать в Рязань. Хотя бы на неделю. Может быть, дней на десять.

Он сделал паузу. Особенную. Очень выразительную. Я смотрела. Он ждал. Тётушка тоже смотрела на меня с каким-то новым выражением. А я всё ещё не понимала, зачем мужчина, который всё ещё не сделал мне предложения, уже планирует, чем мне заниматься до его рождественского приезда.

– И тогда, – мягче продолжил Александр Карлович, – мы сможем спокойно поговорить о вашем будущем. В том числе о… возможном браке.

«Возможном…» Вот оно. Не «со мной». Не «я хочу просить вашей руки». Не даже «позвольте ухаживать».

Просто в декабре важный столичный чиновник, если найдёт неделю свободного времени, приедет объяснить двадцатичетырёхлетней провинциальной учительнице, как ей разумнее устроить жизнь. Какая честь!

Я посмотрела на тётушку. Ираида Степановна сидела, сжав пальцы вокруг чашки, и выглядела одновременно взволнованной и счастливой. И потому я ничего не сказала. Только улыбнулась. Очень вежливо.

– Конечно, Александр Карлович.

Он расслабился. Вот прямо на глазах. И это разозлило меня окончательно.

Феня, стоявшая у буфета, поймала мой взгляд и впервые за весь разговор не произнесла ни слова. Странное, между прочим, молчание. Особенно для женщины, которая прекрасно знала о Финляндии.

Теперь, на вокзале, Александр Карлович смотрел на меня с явным недоумением. Почему она такая холодная? Вчера же всё прекрасно обсудили. Даже не спорила.

Я молчала. Он тоже.

Между нами ходили люди, тащили чемоданы, проносили корзины и клетку с курами, а мы стояли друг напротив друга как два человека, которые умудрились поссориться ещё раз, не произнеся ни одного слова.

Андрей Николаевич, находившийся рядом, явно наслаждался происходящим.

– Я напишу, – наконец тихо выдохнул Бретцель. Ветер шевельнул прядь волос у его виска. – Как только разберусь с делами.

– Благодарю.

– Ольга…

Он оборвал себя. Посмотрел так, что на мгновение вся моя злость дрогнула. Взгляд был слишком тёплый. Слишком открытый для него. В нём было и нежелание уезжать, и попытка понять меня, и что-то ещё, чему Александр Карлович пока, похоже, сам боялся дать название. Ещё немного – и я бы, возможно, перестала сердиться. Но судьба решила иначе.

– Ваше высокоблагородие! – К нам торопился городовой.

– Что? – обернулся Бретцель.

Нижний чин остановился, перевёл дыхание и козырнул.

– Заключённых доставили. Иван Митрофанович Кутайсов с конвойными уже в третьем классе. А даму привезли отдельно. Его высокоблагородие пристав велели передать, что вам следует принять её под надзор до самой столицы.

– Хорошо.

Я приподняла бровь. «Даму?» Конечно...

– Не начинайте... – заметил Бретцель.

– Я молчу.

– Именно поэтому тревожно.

Карцов кашлянул, отвернувшись.

– Я сейчас… – Александр Карлович надел шляпу.

– Мы никуда не денемся, – заверил Андрей Николаевич.

Бретцель посмотрел на него так, словно в этой фразе услышал прямую угрозу. Потом ушёл вслед за городовым. Я проводила его взглядом.

– Кутайсов в третьем классе?

– Под охраной двух нижних чинов, – Карцов поправил перчатку. – Формально он едет по своим русским документам. До Петербурга ещё придётся решить, как именно оформлять дальше всю эту неприятную историю.

– А Мария?

– У Марии нет документов.

– Совсем?

– Только на имя Татьяны Анатольевны Киснемской. Которыми пользоваться, как вы понимаете, теперь несколько… неудобно.

– И поэтому она едет с вами в первом классе? – усмехнулась я.

– С нами.

– Очень мило.

– Вы предпочли бы посадить их вместе?

Я представила Гардинга и Марию в одном вагоне. Нет. Такой спектакль мог закончиться ещё до Коломны.

– Странно, что этого не сделали.

– Не странно. – Карцов бросил взгляд туда, куда ушёл Бретцель. – Александр Карлович настоял, чтобы их разделили.

Ну конечно… Но я ничего не сказала. Почему-то это сообщение легло точно поверх вчерашней ссоры. Туда же, где уже лежали слова Карцова о том, как Бретцель хлопотал за Марию. Очень удачно.

– Ольга Алексеевна, – голос Андрея Николаевича стал мягче. – Позволите?

Он протянул руку, я вложила свою.

– Мы ведь договорились.

– О чём именно?

– Что я имею право вам писать.

– Имеете.

– Уже хорошо. – На лице Карцова появилась та самая спокойная улыбка, от которой половина дипломатических противников, вероятно, соглашалась на условия раньше, чем понимала, что вообще ведутся переговоры. – Как только получу известие из Гельсингфорса относительно университета, письма ждать не стану. Отправлю телеграмму.

У меня внутри всё сразу потеплело.

– Даже если ответ будет отрицательным?

– Особенно если отрицательным. Тогда будем искать другой путь.

«Будем.» Не «вы», не «вам следует»… Будем. Я невольно улыбнулась.

– Хорошо.

– Если же разрешение дадут, я сам приеду за вами.

– Не обязательно.

– Обязательно.

– Андрей Николаевич…

– Ольга Алексеевна, вы собираетесь в чужой город, в Великое княжество Финляндское, с Ираидой Степановной, Феоклой и, подозреваю, половиной вашего дома. Кто-то должен организовать путешествие.

– Половиной дома?

– После знакомства с Феоклой я не исключаю, что она потребует взять печь…

– Правда… тётушка пока думает, что мы едем в Петербург.

– Пока?

– Сегодня вечером… расскажу… – Я выразительно посмотрела.

– Хотите, останусь?

– Ни в коем случае.

– Почему?

– Потому что тогда вы можете слегка пострадать, когда дело дойдёт до вашего предложения поселить нас у себя.

– Да. Пожалуй, тогда вам лучше сначала поговорить без меня, – задумался Карцов.

– Очень мудро.

– Я дипломат. – Он чуть сжал мои пальцы.

– Но договорённость остаётся в силе.

– Какая из них?

– Все.

Я снова почувствовала, как начинают гореть щёки. И именно в этот момент вернулся Александр Карлович... с Марией. Увидела их издалека: тёмное дорожное платье, небольшая шляпка, густая вуаль поднята. В руках – сложенный светлый платок. Мария шля рядом с Бретцелем медленно, почти скромно, придерживая его за локоть. Очень естественно. Настолько, что сторонний человек решил бы: мужчина сопровождает знакомую даму. Только я заметила, как странно близко она держит кисти одна к другой под платком. Наручники... Вот зачем ткань.

Александр Карлович что-то говорил Марии, наклонив голову, она слушала. Потом подняла лицо и улыбнулась ему. Мило, даже робко. Ресницы опустила. Ну надо же. Прям невинность на прогулке, а не женщина, которая отравила собственную «мать», похитила меня и едва не застрелила Бретцеля. Впрочем, последнее ей как раз почти удалось.

Александр Карлович поднял глаза, увидел меня рядом с Карцовым, потом наши руки. Я как раз не успела высвободить их. Лицо Бретцеля стало каменным. Очень хорошо. Пусть.

Он перевёл взгляд на Карцова, Андрей Николаевич улыбнулся ещё приветливее. Я почти услышала, как где-то над нами сталкиваются два мужских самолюбия.

Мария, кажется, тоже всё поняла. Потому что вдруг придвинулась к Александру Карловичу чуть ближе. Вот ведь зараза. Даже в наручниках не может не играть.

– Пора садиться, – сухо бросил Бретцель, подойдя.

– Поезд ещё не отправляется, – напомнил Карцов.

– До отправления девять минут.

– Огромный срок.

– Для вас – возможно.

– До свидания, Ольга Алексеевна. – Андрей Николаевич наконец отпустил мою руку.

– До свидания.

Бретцель посмотрел на меня, я на него. Он явно ждал чего-то ещё, я тоже. Никто не дождался.

Александр Карлович поджал губы и повёл Марию к вагону. Она перед ступенькой чуть придержала юбку руками, спрятанными под платком. Бретцель помог подняться. Мария снова улыбнулась ему, на этот раз почти благодарно. Ну и прекрасно. Очень трогательно.

– Значит, так и не добились от Гардинга ничего серьёзного? – отвернулась я к Карцову.

Андрей Николаевич уже собирался идти следом, но задержался.

– Почему ничего? Несколько вещей он всё же выкрикнул, когда потерял самообладание.

– Например?

– Большей частью ругательства.

– По-английски?

– На трёх языках. Человек образованный.

– И всё?

– Ещё упоминал некую Тафиту.

– Кого? – нахмурилась я.

– Тафиту или Тафетту. Что-то в этом роде. Ругался на неё весьма изощрённо. С такой ненавистью, что я даже заинтересовался.

– Женщина?

– Мы тоже так решили. Но среди рязанских знакомых, связей Марии и людей Гардинга такого имени нет. Вероятно, какая-нибудь старая английская приятельница или связная, о которой мы пока ничего не знаем.

– Значит, опять тупик… – грустно покачала я головой.

– В Петербурге разберёмся.

– Конечно.

Паровоз тяжело выпустил пар. Белое облако поползло вдоль платформы, на секунду скрыло колёса. Пахнуло углём и горячим металлом.

Тафита…

Странное имя. Тафита. Тафетта. Таф…

Я перестала слышать вокзал. Перед глазами вдруг возник чердак, пыль, старый сундук. Феня, сидящая прямо на полу и ругающаяся на мышей. Пачка касменских бумаг, которые мы тогда перебирали, почти не глядя: счета, портниха, модистка, какие-то ткани.

Я даже помнила почерк – размашистый, женский. «Два рулона шёлковой тафты.» Нет. Три? Я тогда ещё подумала, зачем Капитолине Петровне столько дорогой ткани. А потом перевернула бумагу. На обороте что-то было. Мелкое. Чернила выцвели. Кажется, французский. Или цифры. Я тогда положила лист к остальным, потому что нас интересовали дипломатические бумаги, а не старые покупки.

Сердце забилось так сильно, что у меня перехватило дыхание.

– Ольга Алексеевна?

Я посмотрела на Карцова и рассмеялась. Громко. Совершенно неприлично для вокзальной платформы и молодой женщины хорошего воспитания.

– Что? – уставился на меня Андрей Николаевич.

Я продолжала смеяться. До слёз. Потому что два действительных государственных мужа неделями перебирали секретные донесения, шифры и дипломатические записки. А Иван Матвеевич Киснемский, похоже, оказался гораздо умнее их всех.

– Что случилось? – Карцов уже схватил меня за локоть, заглядывая в лицо. – Ольга, вы меня пугаете.

– Тафита…

– Что?

– Это не женщина. – Я вытерла уголок глаза. – Это вообще не имя.

Он замер. Я подошла ближе и понизила голос.

– Тафта.

– Что?

– Шёлковая тафта, Андрей Николаевич.

Карцов смотрел на меня, совершенно ничего не понимая.

– В сундуке так же были старые хозяйственные счета, – торопливо продолжила я. – Мы с Феней перебирали их вместе с письмами. Один был от модистки. На несколько рулонов шёлковой… тафты.

– И? – У него медленно изменилось лицо.

– Я его переворачивала. – Теперь уже сердце грохотало где-то в ушах. – На обороте были записи.

– Какие?

– Не помню!

– Совсем?

– Что-то мелкое. То ли французский, то ли цифры. Я тогда не обратила внимания. Мы искали бумаги Ивана Матвеевича, а это был старый счёт за ткань.

– Где он? – Карцов схватил меня за обе руки.

– Его забрал Руднев вместе со всем остальным.

– Он в архиве?

– Если не выбросили.

– Мы ничего не выбрасывали.

Андрей Николаевич замолчал на секунду, а потом начал смеяться. Такого Карцова я ещё не видела. Он откинул голову, совершенно забыв о людях вокруг, о собственном чине, о безупречных манерах и о том, что весь вокзал может смотреть.

– Господи… – выдохнул он сквозь смех. – Мы столько дней перечитываем письма и записки, а нужный документ, находится на задней стороне счёта от модистки.

– Если это оно…

– Гардинг не зря ругал тафту.

Карцов снова рассмеялся. Из окна первого класса показалась голова Александра Карловича. Он посмотрел на нас очень подозрительно.

– Андрей Николаевич! – донеслось с платформы. – Вы собираетесь ехать?

– Уже!

Карцов вытер глаза. Потом вдруг снова посмотрел на меня очень внимательно. И совершенно без предупреждения взял мою руку. Я ожидала обычного светского прикосновения губ к перчатке. Получилось совсем не светское. Поцелуй задержался дольше, чем позволяли приличия, тепло его губ почувствовалось даже сквозь тонкую ткань, а когда Андрей Николаевич выпрямился, взгляд у него был такой, что я впервые всерьёз задумалась, насколько опасны дипломаты за пределами служебного кабинета.

Из окна вагона Александр Карлович смотрел на нас уже без всякой подозрительности. Теперь там было чистое возмущение. Карцов это увидел, улыбнулся и тихо, так, чтобы слышала только я, произнёс:

– Теперь, Ольга Алексеевна, я приложу все силы, чтобы такой бриллиант не достался этому глупому мальчишке.

На этом история киснемских бумаг заканчивается. А те, кому понравилось следить за жизнью Ольги, сможет продолжить это делать в следующей книге «Опасности перевода или провинциальный детектив». Новое дело будет расследоваться уже в Финляндии.

Правда, в связи с загруженностью другими проектами, выкладка начнётся только зимой.