ГЛАВА 9. ШТРИХИ К ПОРТРЕТУ
Аэлита на поручика была сердита, но немного и не всерьёз. Он действительно сумел подобрать верные, нужные слова, чтобы девушка как можно серьёзней отнеслась к поставленной задаче, однако не расстраиваться из-за того, что самая главная часть расследования проходит мимо, она не могла в любом случае. В основном вѣщевичка сетовала на мировую несправедливость и мечтала изобрести такую машину, которая могла бы выполнять все самые сложные вычисления без постоянного внимания человека. Вот как арифмометр, только больше и сложнее. Чтобы вносишь данные примера, а она тебе – оп! – и ответ. И никаких таблиц и пачек листов писчей бумаги…
Впрочем, мечты эти и досада Брамс не сказывались на деле, работа кипела и бурлила, обрастая новыми деталями и исполнителями. Проблемой неожиданно заинтересовался руководитель кафедры: он предположил, что подобная постановка задачи, то есть восстановление умбры по её стёртому следу, может приблизить к пониманию природы вѣщей. Так что предприимчивый профессор быстро организовал для Аэлиты помощников – вѣщевика-теоретика и шустрого магистра-математика, с обоими девушка была неплохо знакома и имела уже удовольствие работать.
Дело спорилось, посторонние мысли удалось вытравить размышлениями полезными, и Брамс в конечном итоге так увлеклась, что попросту не заметила вошедшего в лабораторию поручика.
А тот замер на пороге в неуверенности, не решаясь нарушить ход работы: Аэлита сейчас была настолько на своём месте, что отвлекать её казалось кощунственным. Когда она читала студентам лекцию, она тоже выглядела уверенной и собранной, но сейчас девушка явственно горела энтузиазмом. И Титов всерьёз засомневался в собственном недавнем решении более плотно привлечь Брамс к расследованию. Может, ей и вправду не стоит распыляться?
Вѣщевик, невыразительной наружности мужчина средних лет, вдумчиво расчерчивал какую-то схему на большом листе бумаги, а магистр увлечённо спорил с Аэлитой, его светлая и её рыжая макушки склонились над бумагами, которые исследователи азартно отнимали друг у друга. Математик был молод и – неожиданно – совсем не походил на книжного червя: крепкого сложения, с хорошей осанкой.
И без того дурное, настроение Титова почему-то испортилось ещё больше. Он уже махнул рукой и собрался молча развернуться и уйти, но Аэлита вдруг словно почувствовала взгляд и подняла глаза от бумаг. А при виде поручика столь светло и искренне ему улыбнулась, что мужчина не сумел не ответить тем же. И на душе столь же неожиданно полегчало.
– Натан Ильич, здравствуйте! А вы какими судьбами? - удивлённо, но радостно проговорила она.
Титов неопределённо пожал плечами и неуверенно ответил:
– Заглянул проведать, узнать, как продвигаются ваши исследования, я же обещал зайти.
– А что, уже середина дня? - растерялась Брамс. - Ну ничего себе…
– Думаю, от Али ждать этого бесполезно, поэтому назовусь сам, - обаятельно улыбнулся младший из мужчин. - Шорин Владимир, математик. А это Савушкин Николай Викторович, он теоретик-вѣщевик, из лучших в городе.
Рукопожатие у математика оказалось под стать наружности – крепкое, уверенное, и Шорин разонравился поручику окончательно.
– Да, кстати, вы же обещали рассказать, как продвигается следствие, – встрепенулась Аэлита.
– А ещё, помнится, я обещал вашей матушке проследить за тем, чтобы вы нормально поели, - не удержался от улыбки Натан. - Пойдёмте, самое время отобедать.
– Ну что, господа, прервёмся? - не стала спорить Брамс. Привычная работа ей, конечно, была всё так же интересна, но отказываться от возможности быть в курсе расследования девушка не собиралась. Да и мысль об обеде вдруг показалась исключительно своевременной.
«Господа» возражать не стали, но Шорин проводил Аэлиту непонятным, пристальным взглядом.
– В буфет? – бодро осведомилась Брамс.
– Если вы не против, я бы предложил немного пройтись и перекусить где-нибудь ещё. Без лишних ушей.
Аэлита опять же не возражала, и даже поддержала мысль о небольшой прогулке, которая поможет развеяться и проветриться. Пока шли, Натан обстоятельно пересказывал не только сегодняшние события, но, как и планировал, начал излагать всю систему имеющихся у него предположений и выводов, так что рассказ получился долгим. Брамс слушала внимательно, с пониманием: логические связи без привязки к отдельным личностям были ей хорошо понятны.
Спускаясь по лестнице, поручик машинально предложил даме локоть, а та, куда больше сосредоточенная на словах мужчины, чем на иных проявлениях окружающего мира, столь же бездумно приняла помощь. Они так и шли дальше рука об руку – из Федорки на улицу, под хмурое небо, прекратившее пока сеять на землю мелкую морось. Было не слишком холодно, но Аэлита в своей тонкой блузке всё равно оценила тёплое плечо мужчины рядом и прижалась к нему по возможности крепче.
Увлечённые разговором, они достаточно долго шли по улице, прежде чем Титов вспомнил о цели пути. Завернули в ресторацию, расположились за столиком, и беседа потекла дальше. Единственно о чём Натан умолчал, как и планировал, это недавняя встреча с Чирковым и вскрывшиеся интриги родственниц – очень не хотелось ему расстраивать девушку подобными известиями.
На откровение о том, что Титов умудрился без неё побывать на острове и познакомиться с язычниками, Аэлита предсказуемо обиделась, но смягчилась от обещания «больше так не делать».
После этого разговора, когда все мысли по теме были аккуратно собраны и высказаны вслух, мужчине стало заметно легче. Не зря сыскари работают парами: верно в народе говорят, что одна голова хорошо, а две – лучше. Хотя бы даже вот так обсудить всё с посвящённым в тонкости человеком уже дорогого стоило, а Брамс ко всему прочему исключительно умела слушать. С одной стороны, довольно неожиданное качество человека, с большим трудом находящего общий язык с окружающими, а с другой – вполне закономерное. Ведь поручик говорил с ней не о поэзии, а о вещах логичных, материальных и при этом совершенно новых! Учиться же вѣщевичка всегда любила и умела.
– То есть вы полагаете, что это какой-то безумец? - задумчиво подытожила его рассказ Аэлита.
– Такие выводы может делать только специалист, - развёл руками Натан. - А к нему я ещё не добрался. Просто иной связи между этими бедняжками я пока не вижу, а совершил оба преступления явно один человек, слишком уж точное повторение всех обстоятельств. Конечно, нужно поговорить и с последней клиенткой швеи, и с мужем её сестры, и опросить соседей, насколько в этом семействе всё было ладно, и у подруг узнать, не появлялся ли в последнее время в окружении девушки кто-то совсем новый или не обижала ли она какого-нибудь сильного вѣщевика. Хотя чутьё и утверждает, что всё это – пустое и заниматься надо другим. Но рассказывайте теперь вы. Какие успехи?
– Мы всё-таки определили способ, которым стёрли умбру. Павел Трифонович взял паузу на размышления и уточнение некоторых тонкостей, обещал указать, где именно в нашем городе подобный метод применяется. А теперь мы пытаемся восстановить исходные, стёртые величины умбры и у нас есть неплохие шансы. Конечно, получится весьма примерно, но, думаю, и это нелишне, да?
– Совершенно точно. А что с сегодняшним телом? Вы не думали о той записи, которую получили? Ну, вам показалось, что там есть нечто знакомое, – напомнил Титов в ответ на озадаченный взгляд девушки.
– А-а, нет, ничего такого я не вспомнила. Может быть, просто почудилось, - легкомысленно пожала она плечами. – Натан Ильич, а вы теперь отсюда к психиатру, да?
– Наверное, да. А после – опрашивать знакомых Дёминой Елены Сергеевны, - не видя смысла что-то скрывать, ответил Титов.
– А можно мне с вами? - чуть смущённо попросила девушка.
– Куда именно?
– К психиатру, - пояснила она охотно. – Любопытно взглянуть, как всё там устроено. Потом-то всё равно в институт, у меня там и лекции, и расчёты надо продолжать… – тяжело вздохнула Брамс.
Поручик хотел было уверить девушку, что ничего интересного там нет, психиатры – обыкновенные люди, нимало не интереснее профессоров той же Федорки, но тут же рассердился на себя и припомнил принятое недавно решение.
– Буду рад вашей компании, - уверил он, и только после этого сам понял, насколько искренними были эти слова.
Общество чудаковатой вѣщевички действовало на него благотворно – и в части улучшения настроения, и в части прояснения рассудка. А психиатрический диспансер – это вполне приличное заведение, почти обыкновенная больница, и Титов не видел причин отказываться от компании Брамс. Да и в остальном, после совместного посещения борделя трудно придумать место, куда было бы тревожно вести эту боевитую особу. Разве что в какой-нибудь опиумный притон или кабак самого низкого пошиба, где имелся бы действительный повод для беспокойства за жизнь девушки, но нынешнее дело, к счастью, пока подобных мест не касалось.
– Аэлита Львовна, а можно немного личный вопрос, который давно меня занимает? Почему – Аэлита? Как так получилось? И что значит это имя в вашем случае? Тоже – «свет звезды» и что-то там про видения, как же оно было…
– Какие видения, господь с вами! – рассмеялась девушка. - Это от «аэролит», батюшка очень астрономией увлекался.
– А как же книга? - растерянно спросил Натан, с иронией признавая, что имя такое собеседнице очень подходит. Буквально в соответствии с присказкой «как вы лодку назовёте, так она и поплывёт».
– Алексей Николаевич жил по соседству, в юности они были довольно дружны с отцом. Он, наверное, и имя придумал, всё же отец совсем не литератор, - пожала плечами девушка, после чего обиженно нахмурилась: – Хотя мне теперь не верят, что меня вправду так зовут. Книга-то много шума наделала, особенно у нас в городе, автор же почти местный. Вот и думают все, что я намеренно себе такое имя взяла, из-за истории этой, и допытываются, как же меня на самом деле зовут. А я её даже не читала!
– И что, крестили так же?
Брамс выразительно махнула рукой.
– Ну как крестили, этого я не помню, а в книгу точно записали. Только отчего-то записали тридцать первым июня, - вздохнула она. – Вот и ничего смешного! – укорила поручика, хотя тот так заразительно расхохотался, что девушка не сумела удержаться от ответной улыбки.
– Простите, но это действительно замечательно. И очень вам подходит, – покачал головой Титов, разглядывая собеседницу и продолжая улыбаться.
– Что именно? - растерялась та.
– Всё. И имя ваше марсианское, то есть космическое, и тридцать первое июня, и характер ваш, и флейта – тоже. Вы исключительно не похожи на всех прочих людей, но при этом изумительно гармоничны. - Натан вновь покачал головой, рассматривая девушку невиданным ею прежде тёплым, бархатно-мягким взглядом всё еще смеющихся и оттого словно бы лучистых глаз, под которым Брамс до крайности смутилась.
На несколько секунд повисла тишина, показавшаяся Аэлите ужасно неловкой и неправильной. Девушка поёрзала, словно стул под ней разогрелся и начал припекать. Она лихорадочно пыталась отыскать новую тему для беседы, но ничего путного не придумала и предложила:
– Может, уже пойдём? Чтобы время не тратить.
– Действительно, пора, что-то мы заговорились, - согласился поручик, расплачиваясь по счёту.
К счастью для обоих сыскарей, конфликта из этого не случилось. Аэлита к денежным вопросам относилась настолько легко, насколько подобное вообще возможно. В этом смысле её можно было назвать совершенно счастливой: Брамс принадлежала к числу людей, запросы которых значительно уступали размерам жалования, и потому могла позволить себе не задумываться о деньгах вовсе. С той же лёгкостью она, замешкайся Титов, заплатила бы и сама, и ещё удивилась бы, начни он протестовать.
Диспансер оказался очень чистеньким и аккуратным зданием о двух этажах, выкрашенным в нарядный розовый цвет и отделанным белой лепниной, да и внутри всё соответствовало: чисто, уютно. В воздухе витал специфический больничный дух, который слегка оттенялся еще не до конца выветрившимся запахом нового, свежепостроенного дома – дерево, паркетный лак, краска.
И кабинет, в котором гостей из полиции принял профессор психиатрии с неожиданной фамилией Лопух (Титову начало уже казаться, что город С*** буквально наводнён профессорами всех мастей, составляющими добрую половину местного населения), тоже был весьма опрятным и уютным: светло-жёлтые стены, высокий потолок, большие окна и широкий письменный стол; стулья, обитые аляповатой, жёлтой же тканью в крупных алых маках, именно здесь почему-то смотрелись не вульгарно, а исключительно трогательно. У одной из стен стояла кушетка, угол рядом с ней отгораживала ширма, а в кадке у окна росла пальма или какое-то другое развесистое южное растение – ни Брамс, ни Титов в них не разбирались.
Этот профессор, будто в насмешку над мыслями поручика, не походил на всех предыдущих и являл собой совершенно иной тип: был Иннокентий Илларионович Лопух низеньким, плотным и очень круглым. Круглыми были его туловище, и лицо, и лысина на макушке, похожая на тонзуру, и сильные очки с толстыми стёклами. Он даже говорил «кругло», отчётливо окая.
– Здравствуйте-здравствуйте, - поднялся психиатр навстречу посетителям. - Добро пожаловать, проходите! С чем пожаловали, драгоценные мои друзья?
Брамс на всякий случай отступила чуть назад, пропуская вперёд поручика: очень её настораживал этот доктор своей кипучей энергией
– Нам необходима консультация, - осторожно начал Титов, приближаясь к стульям для посетителей.
– Простите, но семейные проблемы – это не ко мне, - разом поскучнев, развёл руками Лопух. – И вообще у меня сейчас неприёмное время, только по острым вопросам!
– Мы из полиции, – нахмурился поручик.
– Тем более! – махнул обеими круглыми, пухлыми ладонями профессор. - Идите, молодые люди, идите. Вы еще достаточно молодые, чтобы разобраться без врачебной помощи. Тут главное…
– Так, довольно, – резко оборвал его Титов. Вроде и голоса не повышал, но профессор осёкся и пару раз растерянно хлопнул глазами. - Следователи Титов и Брамс, уголовный сыск города С***. Мы расследуем преступление и хотели бы узнать ваше профессиональное мнение о личности злодея.
– Не новобрачные? – подозрительно уточнил профессор.
За плечом поручика булькнула от возмущения Брамс, только теперь сообразившая наконец, почему их пытались столь странным образом выставить из кабинета. Однако от высказываний, к счастью, удержалась, ограничившись только вот этим захлёбывающимся вздохом.
– Нет, – отрубил Натан, гадая, чем так не угодили Лопуху супружеские пары.
– Жалко, - противореча собственному недавнему поведению, с совершенно искренней печалью вздохнул профессор. - Ну, садитесь, рассказывайте, что там у вас за преступник.
Повествование много времени не заняло, хотя поручик и старался учесть мельчайшие подробности. Лопух не задавал уточняющих вопросов и вообще никак не выказывал собственного отношения к словам посетителя, лишь молча слушал, хлопая глазами за толстыми стёклами очков. Под конец такой «разговор» начал раздражать Титова, однако мужчина сдержался и постарался не выказать недовольства. В конце концов, это они сюда явились за советом, да ещё в неурочный час, а подобные частные консультации в обязанности психиатра не входят. Но странно, как профессор с такой манерой ведения беседы умудряется общаться с душевнобольными?
Или как раз с ними проблем не возникает?
– И что же я должен вам сообщить по этому поводу? – с рассеянной улыбкой поинтересовался Лопух, когда Титов кончил рассказ.
– Маньяк это или нет, – неопределённо пожал плечами следователь.
– Дорогой вы мой человек, психиатрия не знает термина «маньяк», это лексикон исключительно бульварных газетёнок!
– Серийный убийца, психопат, какая разница? – поморщился Натан. - Вы же поняли, что я имею в виду.
– Понял, но, боюсь, ничем не смогу вам помочь. Видите ли, психиатрия главным образом изучает личность человека. Да, в совокупности с результатами его деятельности, но никак не результаты без личности. Психопат он или нет, шизофреник или просто эмоционально тупой индивид – всё это я могу сказать, лишь взглянув на него и поговорив с ним. Вы, дорогой друг, пользуетесь в своей служебной деятельности индукционными методами – познавая элементы, разрозненные детали, собираете их воедино, в образ ситуации, в конкретные её предпосылки. Мы же в работе осуществляем обратное, дедуктируем: наблюдая личность во всей её полноте, зная законы формирования и образования этой личности, фигурально выражаясь, разбираем её на составляющие, выделяя сломанные или просто отличные от известного образца части, устанавливаем причины подобного дефекта. Может быть, когда-нибудь психиатрия накопит столько знаний, чтобы индуктивно, по поступкам и неким свойствам личности, в достаточной степени точно воссоздавать её портрет, но увы, наша наука пока настолько юна, что многие даже выдающиеся умы считают её шаманством, - развёл руками профессор. - Вот когда поймаете злодея, тогда обращайтесь, выясним, в своём ли он был уме, творя все эти мерзости, или ему приказали некие голоса свыше.
– Спасибо за разъяснение, - коротко ответил на это Титов, поднимаясь с места. - Простите, что потратили ваше время.
Брамс, сидевшая всё это время надувшись словно мышь на крупу, с готовностью подскочила со стула, своим видом демонстрируя желание поскорее отсюда уйти.
– Ничего, ничего. А вы точно не новобрачные, нет?
– Нет. А почему должны? - не выдержал всё-таки Титов.
– Ну как же? Живая вода, мёртвая вода, прекрасное сочетание! – охотно отозвался Лопух.
Прощался с ним поручик в твёрдой уверенности, что профессор еще более безумен, чем его пациенты. Или это вовсе какой-нибудь особо шустрый больной, который раздобыл где-то халат?
Последняя мысль показалась настолько здравой и правдоподобной, что Титов даже уточнил у сидевшей при входе регистраторши:
– Скажите, а профессор Лопух – это такой невысокий, круглый, в очках?
– Ну да. Так вы же из его кабинета только что вышли! – опешила та.
Поручик на всякий случай не стал отвечать на это замечание, пожелал женщине всего доброго и вышел вслед за спешно выскочившей на улицу Брамс. На ходу запоздало озадачившись: а как вообще этот странный профессор опознал их природу?
Положим, вѣщевичку можно было предположить по флейте в чехле, и то – с изрядной натяжкой. Но ведь о том, что сам Титов – жiвник, не говорило ничего! А определить, есть ли в человеке дар, вот так с ходу невозможно! Вряд ли психиатру заранее понадобилось наводить справки о служащих полицейского Департамента, тогда что? Может, по газетам вспомнил? Припомнить, указывали ли в статье об утопленнице его талант, поручик доподлинно не сумел, но странность объяснил именно этим и выбросил из головы, больше занятый поисками Брамс.
К счастью, девушка далеко не ушла, стояла на крыльце, недовольно хмурясь.
– Всё в порядке? – спросил Титов, чувствуя себя отчасти виноватым в дурном настроении вѣщевички. Даже не из-за самого визита к странному психиатру, а потому, что не оборвал болтовню того сразу, пока Аэлита еще не сообразила, о чём речь. Бог знает, почему Брамс так возмутили эти намёки, но теперь Натану оставалось лишь попытаться сгладить последствия.
– А? Вот уж точно, профессор этот – Лопух, – проворчала она, бросив косой взгляд на поручика.
Богом Аэлита, увы, не была и поэтому тоже не понимала причин собственного недовольства, и особенно не понимала, почему сердится больше на Титова, чем на странного доктора.
Они некоторое время постояли на пороге, оба растерянные и не знающие, что говорить. На удивление, первой со смятением справилась Брамс и предложила:
– Может, пройдёмся немного пешком? Мне кажется, я сейчас всё равно не смогу сосредоточиться, а батюшка уверяет, что прогулки на свежем воздухе полезны, - немного грустно заключила она.
– Вы так расстроены поведением этого своеобразного человека или чем-то ещё? - осторожно уточнил Натан, когда они спустились с крыльца и зашагали по тротуару. Ладошка девушки сама собой, очень естественно уцепилась за локоть мужчины, и никто из двоих даже не обратил на это внимания.
– Не знаю, - подумав пару мгновений, честно призналась Аэлита. – Мне кажется, не только. Мне кажется, я еще очень удручена тем фактом, что он ничем не сумел помочь. А хочется поймать этого убийцу побыстрее.
– Узнать, как он следы заметал? - с иронией поинтересовался Титов.
– Что вы глупости говорите?! – возмутилась Брамс, после чего чуть смущённо добавила: – Мы ведь это знаем уже почти наверняка. Просто… - она осеклась и вновь замолкла, потом продолжила неуверенно: – Просто мне не по себе от мысли, что он где-то здесь. Может быть, идёт нам навстречу вот по этой самой улице.
– Ну бросьте, Аэлита Львовна, по этим улицам могут ходить и куда большие негодяи, - растерялся от её ответа поручик.
– Нет, это я прекрасно понимаю, дело в другом. Он же вѣщевик!
– И что? Вы не знали, что вѣщевики тоже люди, притом совершенно разные люди, и среди них попадаются злодеи?
– Я не знаю, как сказать, - пробормотала Аэлита совсем уж потерянно. - Считается ведь, что вѣщевики обыкновенно холоднее и равнодушней прочих людей – особенный склад ума, влияние дара. Мёртвая вода, как этот доктор сказал. А те убитые женщины… Мне кажется, это сделал очень холодный и равнодушный человек.
– И? – продолжил недоумевать Титов.
– Мне всё больше кажется, что мы с ним похожи, и очень хочется наконец посмотреть на него и понять, что это не совсем так… Вы чего? - растерялась Брамс, потому что на этих словах поручик запнулся и замер статуей, так что девушка, по инерции сделав еще пару шагов, но не выпустив руки мужчины, оказалась перед ним лицом к лицу.
– Откуда вы взяли эту чушь?! – возмутился Натан после пары секунд молчания, в которые он боролся с первой реакцией – желанием грязно выругаться и, схватив вѣщевичку за плечи, хорошенько её встряхнуть.
– Ну… Как же… - совершенно смешалась Брамс, не желая признаваться, что до подобного вывода дошла сама.
Она вообще была крайне самостоятельной особой и, отчасти сознавая собственные проблемы в общении и отношениях с окружающим миром, пыталась восполнить пробелы так, как умела: логическим путём. До настоящего момента система казалась вполне стройной и действенной. Но, судя по реакции поручика, именно что казалась…
– Впрочем, неважно. В любом случае, немедленно выкиньте это из головы, - проворчал Титов, справляясь с эмоциями и увлекая девушку дальше по улице. - Наличие или отсутствие таланта никак не сказывается на умении чувствовать и сопереживать. Если следовать вашей логике, все жiвники должны быть исключительно эмоциональными и впечатлительными существами, однако и среди них хватает злодеев и убийц. Вы в курсе, что исторически большинство палачей были именно жiвниками, что пытки и иные грубые методы дознания – исключительно наша епархия? - горячо возмутился он. – И уж тем более полная ересь, что лично вы какая-то равнодушная или холодная!
– Но вы же меня совсем не знаете, - неуверенно возразила она.
– Я знаю вас несколько дней и видел достаточно для того, чтобы делать выводы. Пообещайте выбросить эту глупую теорию из головы!
– Я подумаю об этом, – упрямо возразила Брамс, и настаивать Титов не стал – понимал, что бесполезно, девушка упёрлась.
– Ну хотя бы сказки прочитайте про живую и мёртвую воду, - устало попросил Натан. – Мёртвая вода не только убивает, а живая – не только воскрешает.
– Если будет возможность, - опять увильнула от прямого обещания Аэлита. – Давайте возьмём извозчика? Мне кажется, пора заниматься делом.
– Извольте, - с тяжёлым вздохом кивнул поручик, удивляясь, почему высказывание девушки так его рассердило и так захотелось вдруг переубедить её. Вроде бы каждый человек имеет право на собственные заблуждения, так с чего его столь сильно задели именно эти слова?
Недолгий путь до Федорки прошёл в молчании. У Титова мысли произвольно прыгали с поисков убийцы к сидящей рядом девушке и обратно, не поддаваясь попыткам сыскаря призвать их к порядку и сосредоточиться на единственном вопросе.
А Брамс напряжённо обдумывала слова поручика и всё яснее понимала, что он прав, что всё, сказанное ею – полная чушь. И стало девушке в этот момент ужасно стыдно. Правда, к счастью, извиняться она не стала: бог знает, какую бы реакцию в поручике вызвали новые измышления девушки, но точно не одобрение.
Стыдно ей стало не за высказанную мысль, собственная предполагаемая холодность и эмоциональная ущербность Брамс совершенно не беспокоили – ну есть и есть, и бог бы с ней. Да и сам подобный подход, измерение чувств холодным разумом, не показался Аэлите нелепым. Устыдилась она того, что поступила недостойно нормального учёного, выстраивая свою теорию на непроверенных допущениях. Не имея не только глубоких, но вообще хоть сколь-нибудь внятных познаний в психологии, она взяла за основу некоторые весьма спорные утверждения, крепко запавшие в душу, вроде вот этого отличия вѣщевиков от всех прочих людей. Мягко говоря, глупый и непрофессиональный подход, причём на это ей указал человек от науки весьма далёкий – вдвойне стыдно!
Правда, к самому поручику Аэлита стала теперь относиться еще лучше: и уважение окрепло (всё же он сумел указать ей на серьёзную ошибку, а ошибки свои вѣщевичка признавать умела), и прибавилась благодарность за то, что нашёл нужным высказаться.
Наконец экипаж остановился, и Брамс, намереваясь выбраться наружу, поднялась с сиденья, но потом вдруг обернулась, быстро коснулась губами щеки мужчины и, тихо шепнув: «Спасибо!» – выпорхнула наружу.
Сковавшее его оцепенение Натан сбросил только через несколько секунд, назвал извозчику следующий адрес и откинулся на спинку сиденья.
Желание сбылось, мысли теперь кружились вокруг единственного предмета. Вот только совсем не того, которого бы следовало, и переменить объект внимания стоило мужчине больших усилий.
Остаток дня прошёл у поручика за суетой безрезультатной, но необходимой: осмотром жилья, опросом родных, знакомых и просто соседей Елены Дёминой. Сам Титов не верил в наличие хоть какой-то связи между двумя покойницами, но веру к делу не подошьёшь, и проверять Натан предпочитал всё до конца. Ничего нового мужчина не выяснил: Навалову, чей портрет он показывал, никто не знал и не видел, никаких ухажёров или хотя бы просто знакомых вѣщевиков в окружении покойницы не появлялось, неожиданных поступков она не совершала, жила семья и вправду вполне мирно – Хрищев оказался очень спокойным и тихим человеком, простоватым и добрым увальнем. Зловредная соседка из дома напротив, конечно, уверяла, что крутит мужик с обеими сёстрами и вообще творят разврат и непотребство, но Натан имел неопровержимое свидетельство благонравия младшей из сестёр, поэтому к словам женщины отнёсся скептически.
Комната девушки вполне отвечала портрету и занятиям: в основном шитьё, много крахмальных кружевных салфеток и просто кружев – Дёмина явно этим увлекалась. Нашёлся и девичий альбом, с неизменными стихами, умными мыслями и рисуночками, явно сделанными разными руками. Были письма, но от женщин, и адресаты не менялись несколько лет – наверное, перебравшиеся в другие города соученицы и подруги. Наряды у покойницы в шкафу имелись двух типов – модные, яркие, для жизни; более скромные и удобные, но сделанные со вкусом и не лишённые изящества, явно для работы и визита к клиенткам, в одном из каких она и пропала, вместе с небольшим рабочим саквояжем. И – также никаких признаков появления ухажёра или вообще кого-то нового в окружении.
А в двадцать третьей комнате, куда Титов заглянул в конце рабочего дня, его поджидала небольшая, но приятная новость: Элеонора навела справки и выяснила личность извозчика с пегой лошадью. Тот оказался земляком покойной Наваловой, происходил из того же уезда, жил в соседней деревне и имел все шансы оказаться ключом к жизни блудницы, который сыскари пытались найти. Землячество всегда много значило, особенно в чужих местах, и если не близкой дружбы, то хотя бы приятельства этих двоих вполне можно было ожидать.
Предусмотрительная и опытная Михельсон, предвидя интерес поручика, отбила телеграмму в Б*** уезд с распоряжением срочно выяснить и сообщить, где находится Пётр Короб. Так что Титов на всякий случай предусмотрел на завтра возможность дальней поездки, внимательно изучил карту и расспросил всё ту же Элеонору о предпочтительном способе добраться до места. Ещё некоторое время потратив на знакомство со своими обязанностями начальника отдела и их исполнение, Титов отбыл домой около девяти часов вечера.
Ночь, на удивление, прошла спокойно. Натану снилась всё та же набившая оскомину стрелка двух рек со своими островами и протоками, и рассвет присутствовал, и стелющийся по воде туман – тоже. Но сам сон был неожиданно мирным и спокойным.
Поручик размеренно работал вёслами, и предрассветная зябкая свежесть приятно холодила кожу. Река была пустынна и тиха – ни плеска, ни птичьего голоса. Только негромкий шелест воды о борта лодки, почти неслышные шлепки ловко входящих в воду вёсел и песня уключин.
За спиной мужчины, на носу лодки кто-то сидел; Натан не оборачивался и не видел пассажира, но чувствовал его присутствие каждым гребком, затылком ощущал чужое дыхание. Однако наличие этого некто совсем не тревожило: Титов точно знал, как можно знать только во сне, что никакой опасности от такого соседства нет. Больше того, оно даже успокаивало и вселяло уверенность, и гребец мог не оглядываться на дорогу: этот, на носу, точно знал, куда нужно плыть, и следил за ходом лодки.
Вдруг плоскодонка слегка дёрнулась оттого, что пассажир на носу переместился. Глаза Натана накрыли тонкие, прохладные, явно девичьи ладони, остудившие горящие влажные виски, и мужчина рывком проснулся.
Открыв глаза, он едва не вскрикнул и не шарахнулся от неожиданности, обнаружив прямо перед лицом… нечто. Но быстро сообразил, что на его подушке попросту сидела некрупная трёхцветная кошка со слегка опалёнными усами. Мурлыка сосредоточенно обнюхивала спящего и даже не подумала прекратить занятие, когда объект интереса проснулся.
Кошка пахла рыбой, пылью и сыростью, а еще она загораживала лицо мужчины от падающего из окна солнечного света, от которого кожа ещё была горячей.
– Так вот из-за кого мне такие затейливые видения являются, - со смешком проговорил Титов и осторожно почесал маленькую хищницу между ушами. Та тут же прижмурилась и замурлыкала, сотрясая подушку. - Или, напротив, ты всякую гадость отогнала? А, Мурка? - добавил мужчина и сел, откидывая одеяло.
С рассвета минула уже пара часов, и Натан счёл это хорошим знаком: случилось бы что срочное, его бы подняли раньше. Поручик ощущал себя, на удивление, выспавшимся, умиротворённым и крайне благодушным – не чета вчерашнему. Кошка отпускать человека не желала, тут же последовала за ним, боднула головой под локоть, поставив передние лапы мужчине на колено, и продолжила урчать как маленький дизель. Титов оказался слаб духом и подвержен кошачьему внушению, так что через несколько секунд хвостатая и, кажется, чрезвычайно блохастая живность нежилась у него на коленях, подставляя белое пузо.
Утро, помимо кошки, пахло блинами и чем-то сладким. И всё это было исключительно, до невозможности правильно, если вспомнить, какой сегодня день.
Восемнадцатого мая восемнадцатого года, семь лет назад, окончилась Великая война – самая страшная в истории человечества. Война, которая потребовала от огромной империи напряжения всех сил, унесла множество жизней – но всё же окончилась победой. Пусть она прошла далеко – там, на западе, – и, к счастью, не затронула родной земли, не чета Отечественной, и победа в ней не стала общенародным большим праздником. Но для тех, кто её прошёл, воспоминания были еще слишком свежи. Каждый год в этот день поминали тех, кто не вернулся, чествовали тех, кто победил, проводили смотры войск и парады.
Титов, хоть на войне провёл лишь немногим больше полутора лет и до победы не дослужил, ощущал сопричастность к этой дате – не столько празднику, сколько дню памяти. Если имелась такая возможность, Натан брал выходной, посещал воинское кладбище, на котором покоился отец, ставил свечку в полковой часовне в Новом Петергофе, где базировался полк, в коем Титов начинал и окончил свою службу.
Однако всё это было сейчас далеко, в паре тысяч вёрст, никаких традиций на чужой земле завести поручик не успел и никаких памятных мест не имел, поэтому просто посидел с четверть часа, поглаживая кошку, бездумно глядя в стену и вспоминая однополчан – живых и мёртвых. Остроумного урядника Власьева, первого и последнего командира – поручика Обухова. Друга детства корнета Савушкина – мечтательного мальчишку, который писал хорошие стихи, который на себе вытащил истекающего кровью Титова из-под обстрела, но сам не дожил до конца войны. Хирурга-жiвника Алиева, немолодого спокойного татарина, который спас молодому офицеру не только жизнь, но и ногу…
Много было имён. Вспоминая их все, по порядку, Натан ощущал, что ему не тридцать один, а словно бы уже под семьдесят, будто каждый год он жил не только за себя.
– Ну что, кошка, пойдём завтракать? Службу нашу за нас с тобой никто не отслужит, – проговорил он, решительно перекладывая недовольную мурлыку на постель.
Вынул из шкафа парадный мундир – нарядный, с аксельбантами, – но, закончив зарядку, бритьё и умывание, надел обычную летнюю форму. А стоящую на верхней полке простую деревянную шкатулку, где хранились награды, отца и его собственные, даже доставать не стал. Чай, не на парад собирался, на службу, вот и нечего франтить.
Хозяйка была тиха и печальна. На столе появилась рамка с пожелтевшей, выгоревшей фотографией пехотного капитана, перечёркнутая траурной лентой, перед фотографией лежала чёрная краюха и стояла полная рюмка. Такую же Марфа Ивановна поставила перед постояльцем после завтрака. Натан выпил стоя, перекрестился на иконы и, кивком распрощавшись со вдовой, вышел. За всё утро они не обменялись и словом; слова тут были лишними.
Прогулка до угла за газетой с предсказуемым броским заголовком «С-ский топитель» и обратно, к Департаменту, помогла мужчине настроиться на рабочий лад и отвлечься от пусть и правильных, но посторонних сейчас мыслей.
В двадцать третьей комнате пили чай. Вокруг стола собрались все знакомые Натану служащие уголовного сыска, включая Аэлиту, и колоритная парочка незнакомых – длинный и худой, словно цапля, вѣщевик Андрей Никитин и низкий, крепко сбитый, широкий, как табурет, и по-казачьи усатый Василий Федорин, слабый жiвник, оба около сорока лет, только крепыш в одном чине с Титовым, а высокий – в гражданском.
Эти двое вернулись из У*** уезда, где долго вели запутанное дело с отравлением богатого землевладельца и полутора десятками наследников. Знакомство «новеньких» началось осторожно, с взаимного «прощупывания», но через четверть часа следователи оказались удовлетворены результатом осмотра и легко перешли на «ты».
Потом Элеонора предоставила ответ из Б*** уезда, в котором сообщалось, что Пётр Короб не далее как вчера утром отбыл обратно в столицу губернии вместе со своей пегой кобылой, и советовали ожидать его сегодня, если вчера еще не прибыл. Титов с радостью воспринял эту весть – признаться, ему отчаянно не хотелось ехать через всю губернию для разговора с единственным возможным свидетелем, который с равным успехом мог дать полезные сведения, а мог и не дать.
Поделились своими новостями и Шерочка с Машерочкой, только больше это походило на байку, чем на доклад – харизма мешала Шерепе говорить коротко и по существу, когда имелась прекрасная возможность этого не делать.
Только Аэлита, как-то странно нахохлившись, помалкивала в углу, рассеянно покручивая за ручку чашку на блюдце и витая в своих мыслях. При виде Брамс Натану сразу вспомнились вчерашние чувства, события и слова, и сделалось неловко, поэтому он не стал вовлекать девушку в разговор и выяснять, имеются ли у вѣщевички какие-нибудь новости или нет. Успеется ещё.
И на том бы сыскари, наверное, мирно разошлись, но день сегодня был особенный.
– Машков, доставай, - в конце чаепития проговорил Федорин.
Владимир в ответ кивнул, поднялся к шкафу. Послышалось звяканье, и вскоре на столе появился ополовиненный штоф, плотно заткнутый пробкой, и несколько рюмок, количество которых очевидно не соответствовало числу собравшихся. Посуды удостоились Шерочка с Машерочкой, сам Федорин, его молчаливый приятель, Натан и Элеонора.
– Это что? - растерялся Титов. Вариантов, конечно, имелось немного, но ощущение всё же было странное: к питию на службе поручик, мягко говоря, не привык. – И почему не всем?
– Остальным не положено, – коротко отозвался Федорин, не вдаваясь в подробности. Уточнять, почему, Титов не стал: местным виднее.
– Вы что, планируете вот это одобрить? - возмущённо проговорил Антон Денисович, когда Машков символически плеснул в рюмки и убрал штоф на место. - И ладно бы был повод!
– А вы считаете, что повода нет? - ровно спросил Натан, искоса поглядывая на Валентинова и медленно перекатывая между пальцами ножку рюмки, так что хрусталь тихо постукивал по дереву стола, а прозрачная жидкость с резким запахом дрожала и плескалась, словно в шторм. Остальные служащие уголовного сыска затихли, наблюдая за разговором. Федорин недовольно морщился, поглядывая на Валентинова, но пока тоже молчал.
– Нет, ну если кто родных потерял – так оно и ладно, личное дело каждого. Но не в таких же масштабах, в самом деле, что и Чирков даже как будто не возражает! И вы вот еще туда же, - проворчал он.
– Так, может, я тоже кого-нибудь потерял?
– Да не в этом дело, - отмахнулся Валентинов. - Каждый день кто-то умирает. Что, в Восточной войне мало людей погибло? Только такого культа из этого не делают ни у нас, ни на островах.
– В Японии день окончания Восточной войны – день памяти и единения семьи, – прохладно возразил Титов. – Даже несмотря на то, что они в этой войне получили за океаном изрядный кусок так нужных им земель и еще более вожделенную независимость.
– Да неважно это, я вообще о другом, - снова отмахнулся Антон Денисович. - Ну да, умерли люди, жалко, но зачем делать из этого общенациональную трагедию-то? Да ещё так, словно это именно мы победили.
– А кто, если не мы?
– Союзники! – всплеснул руками следователь. - Если вы не в курсе, то там не одна только Россия воевала. То есть, конечно, я не умаляю подвига наших солдат, - снисходительно улыбнулся он, - однако не они судьбу войны решили. Опять же, война-то не зря мировая, а то можно подумать, что только мы на западном фронте и воевали. А Германия, а…
Он говорил увлечённо, хорошо говорил – он вообще умел говорить, это Титов уже понял. Поручик только не понимал, почему не перебивает и всё это слушает и почему слушают остальные. Морщатся, молча и без тоста выпив горькую, но молчат.
И в какой-то момент терпение вдруг лопнуло – без шуток, Натан словно бы слышал, как в голове или сердце что-то с тихим хлопком оборвалось. Он резко встал… а дальнейшего не мог ожидать никто из присутствующих. Да даже если бы ждали, всё равно не успели бы среагировать, слишком быстро всё произошло.
Вот только что Валентинов разглагольствовал об ошибках командования, о посредственности проведённой Российской Империей кампании и том, на что можно было потратить ушедшие на войну деньги – а вот уже стонет на полу, держась за лицо, и над ним стоит, судорожно стискивая кулаки, поручик.
– Ах ты мразь, дерьма кусок, - выцедил он сквозь зубы, нависая, словно примериваясь, чтобы ударить лежащего ногой. - Да если ты ещё раз…
– Натан, прекрати! – бросился к нему сидевший рядом Машков, схватил за плечо – и сам получил, с левой в ухо, да с такой силой, что в голове зазвенело. Отступил, сохраняя равновесие, запнулся о стул и с грохотом полетел на пол.
Федорин с Шерепой тоже подскочили, но замешкались, напоровшись на совершенно невменяемый взгляд поручика – пустой, злющий, словно у бешеного зверя. Титов вновь развернулся к пытающемуся отползти насмерть перепуганному Валентинову, однако помощь к тому пришла с неожиданной стороны: на следователя, озадачив этим порывом всех, начиная с самой себя, бросилась Брамс.
Девушка подлетела к поручику, схватилась обеими руками за мундир на его груди и торопливо затараторила:
– Натан Ильич, ну не нужно, ну прекратите, что вы делаете? Вы же его убьёте! Натан Ильич, ну, пожалуйста!
Титов дёрнулся, то ли намереваясь оттолкнуть, то ли вовсе ударить, и Аэлита инстинктивно зажмурилась, но – не отпустила.
Этот порыв её оказался удивительно верным, вѣщевичка в кои-то веки проявила не свойственное ей обычно чутьё человеческих устремлений: поднять руку на женщину Натан не мог, и этот глубокий внутренний запрет оказался тем толчком, который заставил мужчину очнуться. Сознание начало понемногу проясняться – с пульсирующей в затылке боли, с накатившей апатии и равнодушия, с клонящей к земле слабости, навалившейся на плечи и заставившей пошатнуться.
– Да вы сумасшедший! – гундося из-за разбитого носа, воскликнул Валентинов, поднимаясь на ноги. - По вам лечебница плачет!
– Антон Денисович, Христа ради, уйдите отсюда! – махнул на него рукой Федорин, рассматривая рассечённую и сильно кровящую бровь Машкова. - Не то ещё я от себя добавлю.
– Уйду, будьте покойны! – прошипел тот и выскочил за дверь.
– Тяжёлая у тебя рука, поручик, - проворчал Владимир, морщась.
– Прости, я… - неловко пробормотал Титов и покривился от боли в голове. – Кой чёрт этого хлыща за язык тянул!
– Нет, ну Валентинов мразь, конечно, спору нет. Но я всё же не понял, с чего ты так взбеленился, - задумчиво заметил Шерепа. - Вроде ничего нового и неожиданного он не говорил, вполне себе живая в либеральных кругах точка зрения. Неужто в Петрограде такие перевелись?
– Контузия, видать, – с пониманием заметил Федорин. - Только что ж ты, Титов, за рюмку берёшься, ежели тебе настолько нельзя? Неглупый вроде мужик, не пропащий, не пьяница.
– Да я обычно потому и не пью вовсе, а тут вроде два глотка всего сделал, - тяжело вздохнул тот. - Не ожидал, что оно даже по такой малости будет, сглупил. Но кто же знал, что он тут…
– А тут я сам порой едва сдерживаюсь, чтобы этого не приголубить, - неожиданно признался Машков. - Это, конечно, неправильно, и проблемы будут, да только… Уважаю, поручик. Давно пора бы ему рожу поправить.
– Натан Ильич, - тихонько подала голос Брамс. – Может, вы меня уже отпустите?
Только теперь поручик заметил, что всё это время не только обнимал девушку за плечи, но даже рассеянно поглаживал между лопаток.
– Простите, Аэлита Львовна, - смутился Титов, поспешно отдёргивая руки. – И спасибо вам большое, не дали взять грех на душу.
– Неужто вы его бы и впрямь убили? – нахмурилась девушка, машинально расправила смятый китель на груди мужчины, но потом опомнилась и отпрянула.
– Не знаю, но предпочёл бы не выяснять, – вздохнул поручик.
– Зато я теперь, кажется, догадываюсь, за каким бесом тебя в наши края понесло, – со смешком заметил Шерепа. – Чую, вот тоже так не сдержался. Точно?
– Почти, – не стал спорить Натан и со смешком добавил: – Боюсь, как бы теперь еще дальше не пришлось ехать.
В этот момент, словно издеваясь, задребезжал телефон. Не просто предчувствуя – зная точно, кто это, поручик снял трубку сам. И совсем не удивился, услышав голос секретаря Чиркова, просящий Титова немедля к полицмейстеру.
– Пойдём, - кивнул ему Федорин, как раз закончивший с бровью пострадавшего вѣщевика.
– Нет нужды…
– Пойдём, пойдём, не болтай, – махнул на него сыскарь, подхватил под локоть и повёл к двери. Словно знал, что у того нет никаких сил сопротивляться, спорить и вообще хоть самую малость живо реагировать на любые проявления окружающего мира.