ЭПИЛОГ курам на смех, коням на потеху
— Кто дура? Я дура? Да сама ты дура.
— Это я-то дура? Да ты дурее меня на все лето.
— Зато… зато… зато я рыжая, а это модно. А ты дура блондинистая.
— Я дура блондинистая? Да курва ты рыжая.
— Курва-а-а?..
— А ну, бабы, цыть мне, раскудахталися, дурынды мохнатые, ща Сам придет, узнаете, из чего уху варят.
— Ну, Питушка, ты тако-ко-кой красивый у нас, тако-ко-кой…
— Ну, Буленька, ты тако-ко-кой умный у нас, тако-ко-кой…
— Пфр-р, ага, ага, слушай их больше, они табе в уши напоют щаз. Ходь сюды, че скажу-то. Я видал, у соседей дев молодых полным-полно появилось. Городские, небось.
— Да ладно-о-о? Симпатичные есть?
— Да полно.
— Питушка…
— Буленька…
— Цыть сказал.
— Ах он нам цытькает? Да мы тебе сейчас уко-ко-коротим-то топталку.
— Да мы тебя, да ку-ку-кукарекалку твою…
— А ты, сводник четырехногий, ща мы табе бошку-то поклюем.
— Главна, сам у Вязьгино таскается, да и нашего с панталыку сбивает. Ах, глаза твои бесстыжие…
— Вы кудахчите, да не закудахчивайтесь, у меня от вашего этого "ко-ко-ко" холка чешется и грива перепутывается.
— Она у табе потому-у-у чешется, что ни стыда у тебя, ни совести. Заму-у-учил Самого беготней своей.
Мощная дубовая дверь отворилась без скрипа, и в просторный теплый хлев вошел Сам.
— Сахар? Сахар принес?
— А мне семечек?
— И нам, и нам насыпь.
— А ну все кыш отседова. Цы-ы-ыпа, цы-ы-ыпа, деток ваших давайте, я им яичка вареного рубленого принес. Да уймитесь вы, шарики мохнатые. А ты морду убери, и не фыркай ты мне в ухо, я сердитый ишшо на тебя. Опять от меня убег вчерась, а меня баба потом знаешь как ругала? У-у-у, рожа твоя бесстыжая.
— А я ко-ко-когда говорю, что бесстыжая, он мне цытькает.
— Кыш говорю. Опять под руку все лезете. Сперва малышню покормлю, потом вам насыплю. Ладно, ладно, уймись ты тереться об меня. Принес я тебе твой сахар. И тебе, Березушка, принес хлебушка ржаного с сольцой. Всем принес. Чай, мои вы все, — вздохнул Антоха, насыпал курам зерна, Березку угостил ломтем соленого хлеба, а хитровану Лужку скормил пару кусочков столь любимого им лакомства…
* * *
— Я любила тебя, гад,
Двадцать месяцев подряд.
А ты меня — полмесяца,
И то решил повеситься.
— А-а-а-а.
— До свидания, родная,
Уезжаю в Азию,
И в последний раз сегодня
На тебя залазию.
— У-у-у-у.
— Гармонист, гармонист,
Положи меня под низ.
А я встану погляжу,
Хорошо ли я лежу.
— О-о-о-о.
— Милый мой, милый мой,
Не ложись ко мне спиной,
А ложись-ка грудию
Доставай орудию.
— У-о-о-о?
— Голова моя седа,
Но душа, как прежде,
И свежа, и молода,
И живет в надежде. Кхе-кхе, эт точно.
— Ага-а-а.
— Девки трусики сошили
Из железного листа,
Чтобы мухи не кусали
И не ржавела п… кха-кха, звязда.
— Ого-о-о.
— Я у милки ночевал,
Весь табак просыпался,
Мне не жалко табаку,
Вы… кха-кха вылюбил ее с боку.
— Агу-у-у.
— Не ходите девки замуж,
Ничего хорошего.
Утром встанешь — титьки набок,
И п… кха-кха звязда взъерошена.
— Что? Что-что у табе взъерошено, хрыч старый? Ат я табе… — шикнула сердитой гадюкой Анастасия Ниловна. — Ты чагой удумал — дитю похабщину всяку непотребну петь.
— Цыть мне, коза старая, — ощерился в ответ Лексеич. — Я его токма-токма угомонил. Ты, чай, и не слыхала, как он вопил-то. Голосище, ух, какое. Чисто атаман растет. И имя самое что ни на есть атаманское — Матвей Сергеич Никольскый. Лилька умаялась одна с им, а Сереге в город надо было, а ты, вишь, подолом махнула и удрала опять. Куды удрала с утрева пораньше?
— Да табе како дело-то?
— А тако. Что дите под бабкиным присмотром должно быть. А бабка убегла. К Петровичу небось ходила? А?
— Да какой Петрович? Ошалел совсем? Ну, пенюка плешивая…
— Агу-у-у?
— В день рожденья на сто лет
Дед купил мотоциклет,
Сел на тот моциклет,
Трах и бах — и деда нет, — подхватила стиль укачивания Ниловна. Но, сердито сверкнув глазами на старика, добавила: — Ба-аю-ба-аю-бай.
— Голова моя седа,
Но душа, как прежде,
И свежа, и молода,
И живет в надежде, — озорно ухмыльнувшись напарнице, фальцетом затянул Лексеич.
И с тех пор они все жили долго и счастливо.