11

Их разделяло два лестничных пролета и двадцать четыре ступеньки. Ее кухня располагалась над его. И когда он торопливо завтракал, иногда думал: не делает ли она то же самое. Теперь у нее появилось имя. И вместе с именем — кусочек жизни в его голове. Та проживалась там исподволь, даже тогда, когда он не хотел о ней вспоминать.

Он знал, кто она, что у нее есть родители и способности к кулинарии. Что с ней у него однажды случился ничего не означавший секс. И что она не выносит присутствия посторонних на своей территории. Что она упряма. Пьет вечером кофе, вопреки рекомендациям специалистов. И что у нее веснушки на лице зимой.

Этого слишком мало, чтобы думать о ней за завтраком. Но, тем не менее, временами думалось. Злость остывала, намерения оставались. Болезненные места ноют долго.

Глеб Львович Парамонов, бывший хирург и бывший имбирный водопроводчик, стоял перед зеркалом, завязывая галстук. Почему бывший? Ну, хотя бы потому, что водопроводчики не носят галстуков и костюмов от Canali. Его был темно-серый, в чуть более светлую клетку. Расправившись с узлом, который, оказывается, можно худо-бедно соорудить самостоятельно, без Веры, достал булавку — ее, к слову, подарок. Серебристая, с замершим в прыжке оленем на головке, она все еще поигрывала на свету, почти не потускнев. Когда-то любимая из всей той мелочевки, что делила место в Вериных шкатулках с ее безделушками.

— Это ты олень, Парамонов, — пробормотал он, резким движением открыл ящик тумбочки и закинул эту ерунду подальше, чтоб не видеть.

И снова посмотрел на себя — зачесанные назад волосы, старательно приведенная в порядок щетина. Возможно, стоило побриться, но если уж Глеб намерен был укрощать «свою» пилотессу, то так лучше. Последним штрихом — зажигалка Dunhill. Под запонки и часы. И на него из зеркала в упор, хмуро, недоверчиво глядел Глеб Парамонов образца двухлетней давности. Только взгляд другой. Разбитый.

Натянул улыбку на рожу — как положено для того, чтобы укрощать и покорять. И что-то в их глубине всколыхнулось. Осколки. Парамонов хмыкнул, перекинул через шею шарф и снял пальто с вешалки.

Движение, чтобы открыть и закрыть за собой дверь. И шаги вверх по лестнице — на двадцать четыре ступеньки, на два пролета. На целый этаж, отделявший его от нее.

***

Глеб звонил в дверь в полной боевой готовности, ожидая чего угодно — в конце концов, мамзель Ксёныч была барышней непредсказуемой и непоследовательной. Впрочем, шансов, что она не откроет, как ему казалось, практически не было — это же ей надо, а не ему.

В не менее полной готовности оказалась и Ксения, распахнувшая дверь. В темно-сером меланжевом пальто с кашемировым шарфом кораллового цвета и туфлях на шпильках в тон, каблуки которых позволяли ей стать гораздо ближе к его лицу.

— Привет, — кивнула она, и брови ее заметно дернулись в удивлении. Несмотря на то, что она с трудом бы вспомнила черты его лица, не заметить разницы в облике водопроводчика, пусть и оказавшегося врачом неотложки, и стильного молодого мужчины, стоявшего сейчас на пороге ее квартиры, было невозможно. Справившись с собственным недоумением, Ксения деловито поинтересовалась: — Как поедем?

— Можно я побуду кавалером и поедем на моей колымаге?

— Уверен?

— То есть ты сомневаешься?

— Придется быть трезвенником, — пожала она плечами.

— Главное — это произвести впечатление сходу, верно? — двусмысленно хмыкнул он. — Обратно можно и на такси, потом заберу.

— Как знаешь. Только за цветами надо еще заехать.

— За цветами, так за цветами.

Его серебристый — в тон запонкам — спорткар Ауди стоял уже под подъездом. Пригнал из гаража заранее. День мелких дел — всего-то за несколько часов вернуться в собственную шкуру. Жил-то он без кожи. Пиликнул сигнализацией, открывая дверцу перед Ксенией, и продолжал улыбаться. Теперь все это казалось ему смешным. Эдакий Голливуд на улице Телиги.

— Нам далеко ехать? — поинтересовался он, устроившись за рулем.

— Не очень. К парку Дружбы народов, — ответила Ксения, щелкнула ремнем и, резко обернувшись к нему, спросила: — Ты шпион?

— С чего такие выводы?

— Я всего лишь спросила, — рассмеялась она.

— Мммм… Тогда слушай. Костюм взял напрокат в салоне. Машину у другана стрельнул. Никакой феи-крестной в лице британской разведки. Но есть плюс. Я живу под своим собственным именем, и меня не отправят куда-нибудь в Южную Америку. Я с тобой навсегда.

— Ну да… А так-то ты врач с призванием водопроводчика.

— Ты имеешь что-то против?

— Ни в коей мере, — ответила Ксения и отвернулась. Впервые подумав, что вовсе не ее дело, как он живет. И уж тем более, никто не давал ей права рявкать на него, в то время как он даже оказал ей услугу в виде замены чертовых труб.

«А не надо пить!» — упрямо возмутилась она, продолжая пристально смотреть в окно. Снова шел снег, звонкой крупой осыпаясь на стекло. И дворники шуршали — туда и обратно. Маятником, чертовым антистрессом, отрицая сам факт того, что вдвоем можно быть одинокими.

Глеб небрежно держал руль, включил магнитолу, из которой ненавязчиво и негромко полилось что-то джазовое, старое, иностранное. И мимолетно улыбался, иногда поглядывая на упертое создание рядом с собой. Маленькое и колючее, несмотря на мягкость волос и кожи, которые он вспоминал гораздо чаще, чем следовало.

Они купили букет по дороге. Претенциозные, дорогие метровые красные розы, которыми, если огреть кого, то и пришибить можно. Символ любви. Когда-то в позапрошлом веке он такие дарил Вере, исходя из логики, что бабам нравится. Мотнув головой, будто бы так можно отогнать непрошенное, Парамонов с сомнением спросил:

— Так ты правда не любишь розы?

— Правда.

— А что любишь? Или будем угадывать?

— Не будем, — проговорила она, очень серьезно. — Хризантемы люблю.

— Их зимой не бывает?

— Да, вроде, нет.

— Жалко.

Они снова ехали, уже недолго, пересекая Северный мост. И то, что еще пару месяцев назад утопало в зелени, сейчас словно было подернуто сизой пеленой.

— Куда дальше? — спросил он, когда они оказались на другом берегу — между Днепром и Десенкой.

— Там гостиничный комплекс есть, знаешь? Или проложить курс?

— «Калина»?

— Ага, — кивнула Ксения.

— Тогда знаю, наши там любили корпоративы проводить, — усмехнулся он, крутанув руль и сворачивая к парку.

Еще пару минут, и пристроился на парковке напротив огромного комплекса — с гостиницей, рестораном и даже яхт-клубом. Катера, летом живописно располагавшиеся у причала «Калины», сейчас убрали, но и без того место выглядело и живописно, и роскошно. Вечнозеленые ели и кипарисы яркими пятнами среди сизого обрамляли деревянные беседки и домики. Вовсю готовилась новогодняя иллюминация — и суетливо, и слаженно одновременно, доказывая, что жизнь шла, идет и всегда будет идти своим чередом.

Парамонов, выбравшись из авто, подал Ксении руку, невольно залюбовался тем, как заструились ее локоны по плечам, когда она поднимала голову. И, наконец, спросил:

— Твои родители тоже имеют отношение к авиации?

— Нет, — ее губы растянулись в улыбке, — у них нормальные профессии.

— А тебя что в небо потянуло?

— А тебя — в медицину?

— Со мной логично, у меня семейное. Четыре поколения медиков.

— Прикольно! — оценила информацию Ксения, оглянулась на близстоящие машины в поисках знакомой Нивы и буркнула себе под нос: — Ну и где этот балбес?

— Кто у нас балбес?

— Брат, — сообщила Басаргина и достала из клатча телефон. — Подарок у него!

Позвонить не успела, увидев входящую эсэмэску. «Вызвали в караул. Подарок завез предкам. Не скучай там». И парочка ржущих смайликов. Телефон отправился обратно, а Ксения, ухватив Глеба под руку, выдала текущую информацию:

— Балбеса не будет. Подарок у родителей. Идем?

— Я прямо не знаю, радоваться мне или огорчаться, что балбеса не будет, — хмыкнул Парамонов, подставляя ей локоть и перехватывая одновременно цветы.

— Да неважно уже.

Ксения уверенно шла рядом с ним по дорожке, очищенной от снега, хотя сама вряд ли испытывала подобное чувство. Понимая, что родители станут допытываться, а чего ожидать от провожатого — большой вопрос. Сомнениями в правильности принятых решений Басаргина не страдала. Но всегда пыталась приготовить себя к возможным неожиданным поворотам. Как в небе. Предусмотреть наличие всего необходимого для любой чрезвычайной ситуации.

Дверь в ресторан перед ними распахнул учтивый швейцар, расплывающийся в подобающей случаю улыбке. И едва они переступили порог, как тут же оказались в другом мире — веселом, шумном, наполненном светом.

Сквозь широкий проход Ксения глянула в зал, где суетились официанты, ведущая что-то обсуждала с отцом, администратор кого-то негромко, но выразительно отчитывала в телефонную трубку. И огромная арка была собрана из белых и красных шаров у стены, где сидели родители. Обыкновенная арка. Как всегда, как у всех, как и у нее когда-то.

Отвернувшись, она прошла к гардеробу, расстегивая на ходу пуговицы пальто. Глеб снова придержал ее с явным намерением помочь раздеться. И улыбка на его губах не оставляла сомнений: теперь он играет новый образ. Не пьяный водопроводчик, не взбешенный фельдшер, а медик-интеллигент в каком-то поколении с замашками джентльмена. Кинув на него беглый взгляд с долей присущего ей ехидства, она скинула ему на руки пальто, оставшись в темно-синем, почти черном, платье без рукавов, облегающем фигуру и открывающем колени, единственным украшением которого служила темная брошь с многочисленными резкими гранями, соединяющая ровные края глубокой «замочной скважины».

— Сейчас будет интересно, — сказала Ксения, заметив вытянувшееся лицо Маргариты Николаевны. Басаргина-старшая отчаянно дергала за рукав мужа, видимо, пытаясь и его привлечь к рассматриванию дочери и ее спутника. Глеб же силился отвлечься от созерцания Ксении в «парадно-выходном мундире» — впечатление она определенно произвела. Когда ему это удалось, было уже поздно — лица, которые более всего подходили на роль родителей и юбиляров, на всех парах мчались к ним. Видимо, на них тоже что-то или кто-то произвел впечатление.

— Это они рады или… огорчены? — почти не размыкая растянутых в приветственной улыбке губ, успел спросить он.

— А ты оптимист или пессимист? — быстро поинтересовалась в ответ Ксения, прежде чем к ним подошли родители, с которыми она радостно поздоровалась, и не менее радостно сообщила: — Это Глеб, а это Маргарита Николаевна и Виктор Антонович.

— Очень приятно! Поздравляю с вашим праздником, — просиял Парамонов, на сто процентов вжившись в роль. Школьный кружок и роль Бармалея в более зрелом возрасте определенно делали свое дело. Он подхватил со стойки гардеробщицы букет и протянул его юбилярам. Двигался расслабленно, немного вальяжно, без суеты, заискивания и явного желания понравиться.

— И нам приятно, очень! — начала говорить и запнулась та, которая мама, пристально разглядывая его так, что это было уже неприлично.

— Глеб, а по батюшке? — уточнил отец.

— Львович, — отозвался Парамонов.

— Эк замысловато, прямо старорежимными замашками повеяло.

— Была у отца такая слабость.

— Ксюша, а вы вместе… п-приехали? — вставила Маргарита Николаевна.

— Естественно, — ответила дочь. — Так и будем стоять в гардеробе?

— Нет! Идемте, конечно, садиться, только… — она замялась и беспомощно глянула в сторону стола. — Как бы теперь рассадить… Мы же планировали…

— Она тебя с Володей посадила, — с долей категоричности и странным юмором констатировал отец, что Глеб поймал как наживку. Усмехнулся уголком рта по-реттбатлеровски и низко наклонился к Ксении.

— Это с каким еще Володей? Мне ревновать? — весело спросил он, пощекотав дыханием ее ухо. Разве что не подмигнул.

Вероятно, это тоже входило в пакет «Мимимишность», а она обещала терпеть.

— Это ты у Виктора Антоновича спроси, — проговорила Ксения. — Он у нас главный по Володям.

— Ой, ой, ой! — расхохотался отец. — Обещаю исправиться! Пошли! Диньки нет, стул возле нас пустой, сейчас разберемся!

И с видом победителя, что как нельзя лучше иллюстрировало его собственное имя, он двинулся прямо к столу. Парамонов подхватил Ксению под руку и повел за собой. Но тут запротестовала мать:

— Ксюша, у меня лямка, пойдем, поможешь?

— Пойдем, — всем видом давая понять, что трюк с лямкой не удался, согласилась дочь и повернулась к Глебу. — Справишься сам?

— Я большой мальчик, — рассмеялся Парамонов, — общайтесь!

Ксения проводила взглядом отца и Глеба и повернулась к матери.

— Почему мне кажется, что тебя снова что-то не устраивает? — спросила она.

— Меня? Меня устраивает! — запротестовала Маргарита Николаевна. — Очень устраивает! Просто… ты вместе с этим? Совсем вместе?

— С «этим» — это с кем?

— С Глебом! Он кто? Откуда ты его такого взяла? — мать бросила взгляд на стол, за которым отец что-то уже рассказывал внезапному гостю.

— Он — врач. И почему, интересно, я не могу его «такого» ниоткуда взять, а?

— Потому что ты… Ох, Ксюша… На тебя не похоже…

— Зато на тебя похоже.

— Ксюша! — горестно вздохнула мать и тут же воспрянула духом: — А у вас серьезно? Или пока непонятно?

— Предложение он мне не делал и заводить общих наследников не предлагал.

— Ну вот чего ты сразу! Я тебе ни слова об этом! — глаза Маргариты Николаевны воспылали оскорбленным достоинством. — Между прочим, он вполне…

— Думаешь? — спросила Ксения и тоже глянула на отца и Глеба. Теперь говорил Парамонов. Что-то явно захватывающее, судя по выражению лица Виктора Антоновича.

— Ага… Я думала, такие только в кино бывают. Марчелло Мастрояни! Только что без усов! — радостно объявила мама. — И врач же… благородная профессия.

— Профессия как профессия, — пожала плечами Ксения.

— Перед Панченко неудобно… Но это значительно лучше него вариант.

Ксения посмотрела на «это», чувствующее себя абсолютно спокойно в окружающей его стихии, и попыталась понять, что именно так впечатлило мать. Лицо — наверное, должно нравиться. Смазливое, яркое. Особенное значение, вероятно, придавалось небритости — и хозяином оной, и теми, для симпатий которых она предназначалась. И определенно стоило признать отсутствие характерной одутловатости, свойственной всем не брезгующим утренним пивом после разудалой ночи. Да и костюм, в отличие от домашней одежды, не скрывал подтянутой спортивной фигуры этого обыкновенного врача скорой помощи, элементарно разрешающего проблемы водяных утечек.

Что-то не складывалось в стройную картину устоявшегося образа, но Ксения не была настроена разрешать этот ребус за совершенной ненадобностью, и потому она снова повернулась к Маргарите Николаевне и сказала:

— Его зовут Глеб. И он не вариант.

— Зачем тогда привела? — опешила мать. — Назло?

— В смысле?

— Если не вариант — зачем?

— Аааа, — рассмеялась Ксения. — А вам только варианты? Чтобы рассматривать? Согласовывать, утверждать. Подойдет — не подойдет. Он — не вариант! Он подойдет.

— Ксюша, пожалуйста, ну что ты такое говоришь? Зачем?

— Прости. Идем. Гостей уже, кажется, больше, чем вы приглашали. А то еще отца уведут, — рассмеялась Ксения и чмокнула мать в щеку.

Та только всхлипнула и приобняла дочь за плечи.

— Не уведут. Тридцать пять лет не увели, а сейчас куда? Только не злись. Дениса нет, ты обижаешься. Я больше не буду, правда.

— Я тоже больше не буду, — и, подхватив Маргариту Николаевну под руку, она потащила ее в зал.

Мать позволила довести себя до стола, иногда оборачиваясь на приветствия и комплименты других гостей. Что-что, а блистать она любила. Видимо, сказалось несложившееся. Когда-то могла сделать карьеру пианистки, если бы не посвятила себя мужу, главному экономисту крупного завода, и двоим детям, которых беззаветно любила. И все, что ей оставалось, — учить других играть на пианино. Но невоплотившееся прорывалось. До сих пор.

— А вот и наши девочки, — обрадовался папа. — Отдаю вам Глеба, иду к Володе, он уже все просек.

И с этими словами, весело хохоча, переместился за другую часть стола. А Глеб, выскочивший следом, помогал дамам рассаживаться. Джентльмен чертов!

— Значит, я спасение от Володьки? — шепнул он на ухо Ксении, когда они оказались относительно одни — мать тоже отвлеклась.

— Это что-то меняет? — спросила она, обернувшись, отчего лица их оказались друг напротив друга. Парамонов несколько секунд смотрел на нее — глаза, нос, губы. Губы были подвергнуты особенно пристальному изучению. Они ему правда нравились, безо всяких планов и стратегий.

— Нет, — мотнул он головой. — Я думаю, нет. После торта…

— Вот и прекрасно! — улыбнулась она, в который уж раз поймав на себе взгляд мамы.

А праздник еще даже не начался. Словно бы услышав ее внутренний стон или почувствовав затылком прожигающие взгляды, Парамонов сверкнул глазами и быстро прижался к ее губам с поцелуем — твердым, уверенным и быстрым. Отстранился на секунду, словно бы оценивая ее реакцию. И прижался уже к щеке, глубоко вдыхая запах.

Ловить взгляды приходилось еще не единожды. Родителей, крестных — ее и Дениса, знакомых, многих из которых Ксения знала с самого детства. Конечно же, понимала, что так будет, провокация удалась по всем пунктам, но чувствовать себя на всеобщем обозрении в который раз — на деле оказывалось трудным. Самые близкие подходили поздороваться с явным намерением познакомиться с Глебом и обязательным дополнением о том, как они за нее рады. Приходилось улыбаться и благодарить, в то время как сильнее всего хотелось объяснить, что какое бы мнение окружающие ни имели о ее жизни, это ее и только ее жизнь. Как хочет, так и живет. И уж тем более — с кем хочет. Даже если только с собой любимой. Впрочем, родители — и те не понимают. Денис — скорее не вмешивается, чем действительно принимает ее выбор. Хотя должен бы больше других.

Но сегодня она всем предоставила тему для совместных обсуждений в течение некоторого времени. Знали бы они…

Ксения взглядывала на Парамонова, усмехаясь его спокойствию. Действительно, большой мальчик. «Запойный он, что ли?» — снова начинала злобствовать Басаргина.

В дополнение ко всему наваливалась чертова «свадьба», очень точно разыгрываемая тамадой. Ксения всерьез задавалась вопросом, каким она хотела бы видеть свой юбилей, и заставляла себя сосредоточиваться на глупых конкурсах, лишь бы не думать о том, чему никогда не сбыться. К счастью, ее минула участь оказаться среди конкурсантов — то ли родители предупредили ведущую, то ли лицо Ксении с самым красноречивым выражением не располагало к игривому настроению. Не оказывалась она и среди танцующих. Присутствие Глеба надежно охраняло от случайных предложений. И не только. Кто бы ни появлялся на горизонте, от гостей до родителей, с праздным ли любопытством или с искренним интересом, он умудрялся так быстро и уверенно перехватывать инициативу, что в результате «визитеры» едва ли не забывали, зачем подходили.

С Панченко могли возникнуть проблемы. В самом начале вечера он подкатил с банальным и подчеркнуто корректным «визитом вежливости». Но недовольство на его лице читалось слишком уж явственно. Поджимал губы, говорил тосты, участвовал в конкурсах и периодически поглядывал на Ксению, все сильнее набираясь. Его взгляд, один из многих любопытствующих, был навязчивым и разочарованным одновременно. Выжидающим. Естественно, никто не любит оказываться дураком, а в каком-то смысле ее родители сделали из него дурака. И отговорки Ксении про опоздание — всего лишь отговорки. Когда ее «опоздание» позволило Виктору Антоновичу утащить себя для вполне ясной цели выпить за здоровье молодых, Володя воспользовался представившейся возможностью и подкатил к Басаргиной-младшей.

— А дочка виновников торжества совсем не танцует? — с усмешкой спросил он. — Или ей кавалер не позволяет?

— Это у кавалера надо бы спросить, — отозвалась Ксения миролюбиво. — Но я все равно не танцую.

— Может, не те приглашают?

— Не может. Я просто не танцую.

— А когда-то танцевали, я помню, — криво усмехнулся Володя. — Когда ваш муж…

— Когда-то танцевала, — мысленно посылая его к черту, сказала она. — Теперь не танцую.

— А я тоже, — рассмеялся он. — Хотя мне и проще, чем вам… переживать.

— Чем же?

— Я никого не хоронил. Конец моего брака ознаменован штампом о разводе.

— Вам есть, чем гордиться, — не сдержалась Ксения и фыркнула.

— А может, всё-таки к черту все и потанцуем?

— Я — не танцую!

— Хорошо. Тогда я вам позвоню? Можно будет встретиться? Или ваш… как его? Глеб? Будет против? Скажите прямо, у него есть основания быть против?

— А вы были бы «за», если бы ваша жена встречалась с другими мужчинами? — спросила она в свою очередь.

— Все настолько серьезно? — вопрос прозвучал как-то жалко, что не сочеталось с его видом — чуть на подпитии, уставшим и помятым, но все-таки очень солидным.

— Все очень серьезно! — раздалось рядом весело и бодро. — А вы о чем?

— О танцах, — сказала Ксения.

— Не, танцы не мой конек, — Парамонов снова поцеловал ее щеку, будто бы утверждая какие-то собственные права, и, совсем не обращая внимания на притихшего горе-ухажера, спросил: — Ксёныч, я курить. Со мной?

Она тут же поднялась со стула, будто только этого и ждала.

— Не надо мне звонить, пожалуйста, — сказала Ксения Панченко и повернулась к Глебу. Тот взял ее за руку и повел к выходу. Его ладонь была теплой, почти горячей. Большой, такой, что ее ладошка в ней почти полностью терялась. Его пальцы быстро скользнули по ее запястью поглаживающим движением. Почти обжигая. А он на ходу бросил:

— Чтоб тебя охранять, меня одного мало. Рота нужна.

— Мне достаточно. Я тоже умею себя… охранять.

— Это я заметил. Там холодно, давай пальто заберем, а то простудишься.

— Совет врача? — рассмеялась она.

— Нет. Типа забочусь.

Ксения кивнула. Они забрали одежду из гардероба и вышли на крыльцо. Снег больше не шел, но кое-где серебрился теперь под желтым светом фонарей, освещающих самые отдаленные уголки парка, но при этом создающих атмосферу уюта и романтики. Ксения накинула на голову шарф и стала медленно спускаться по ступенькам. Глеб шел рядом, доставая из кармана сигареты и зажигалку. На мгновение та вспыхнула возле его лица огоньком, и он закурил, глубоко затянувшись и выпустив струйку дыма.

Он не солгал — действительно заботился. Видел же все. Этих друзей-родичей, круживших вокруг любопытными стервятниками. И бесился, и восхищался. Не выносил вмешательства в свою жизнь, но в его и вмешиваться-то было толком некому. Кроме, наверное, Осмоловского. А вокруг нее кипит и бурлит, только вряд ли она тому рада. Черт его знает, что лучше: одиночество наедине с собой или среди людей?

— Мне твой отец понравился, — наконец, сказал он. — Ходячий позитив.

— Да? Это ты Дениса не видел. Там вообще зашкаливает.

— Если есть тормоза, то не страшно. А ты в маму? Вы похожи очень. И это комплимент.

— Наверное, я в себя, — она остановилась. — Маме свой комплимент говорил?

— Обязательно. Я воспитанный.

— Ну тогда все, ты ее покорил!

— Лишь бы Виктор Антонович не взревновал.

— Папа может, — со знанием дела заявила Ксения.

Парамонов усмехнулся и повернул к ней голову. Тонкий профиль, какой-то нереальный. Завитки волос с висков — выглядывают из-под шарфика. Коралловый — тоже теплый цвет. Странное несоответствие внешнего и внутреннего. Свет от фонариков играл вокруг них, мерцал, веселился, буйствовали огоньки, похожие на резвых светлячков среди зимы — скудной, пока еще совсем скудной, больше похожей на позднюю осень. Глеб вынул изо рта сигарету, стряхнул пепел. Снова взглянул на Ксению.

— Прости, я тебе не предложил… ты куришь? Будешь?

Она отрицательно покачала головой, и Парамонов снова затянулся. Он курил много и часто. В иной день и до пачки выкуривал — не допинг, не потребность. Привычка. И никакое медицинское образование тому не помеха.

— А уедем — хочешь? — ровно спросил он.

— Сейчас? — голос выдал усталость, нахлынувшую вдали от людей.

— Сейчас.

Ксения кивнула. Также устало, как только что говорила.

— Поехали, — медленно добавила она и поежилась.

Этого было достаточно, чтобы он вдруг притянул ее к себе и быстро поцеловал — словно бы забыл, что его роль заканчивается на выходе из Калины. Сигарета улетела куда-то под ноги, а он настойчиво вдавливал свои губы в ее, обдавая смешанным запахом парфюма, табака и алкоголя. До свиста в ушах и звездочек перед глазами, будто бы вся эта вялость последних часов — затишье перед тем, что неминуемо должно разразиться.

Зимой не бывает гроз.

Или бывает? Ксения пыталась вздохнуть, но у нее не получалось. И отчего-то она точно знала, что воздух сейчас не важен. Этого поцелуя, его губ, его языка оказалось достаточно, чтобы дышать. Кружилась голова, подкашивались ноги, но, если крепко держаться за Глеба, — она не упадет. Он прижимал ее к себе и долго не отрывался, позволяя захлестнувшему его возбуждению вести их обоих за собой. И даже когда прекратил поцелуй и попытался унять дыхание, его руки продолжали судорожно цепляться за нее, то сжимаясь, то разжимаясь, то поглаживая, то замирая на месте, ощупывая.

Они ушли по-английски, не прощаясь. Зачем? Достаточно сообщения, сброшенного на отцовский номер. Потому что возвращаться в душивший своей атмосферой зал теперь было невыносимо. Слишком распирало изнутри то, чему раньше выхода не давали.

Уехали на такси. Их много стояло на парковке у ресторана, а тащиться обратно на своей Парамонов не рискнул. Отрываться от Ксении — не рискнул, не мог, боялся упустить. Усадил ее в машину, на заднее сидение. Сам сел рядом, не дав себе труда присоединиться к шоферу. И, назвав адрес, повернул к ней голову. Он не планировал этого. Совсем не планировал. Не сегодня. Но вот оно — здесь, в салоне, сшибает.

В темноте она нашла его руку, удивившись, что ее ладонь такая же теплая, как и ладонь Глеба. А ей казалось, на улице ужасно промозгло. Провела пальцами по его пальцам. И он снова поцеловал ее, прижимая свободной рукой ее затылок, почти с облегчением зарывшись в волосы. Улицы по-праздничному украшенной столицы были на удивление не загружены. Но они не видели улиц. Не слышали музыки, весело трещавшей из магнитолы таксиста, который торопливо включил ее погромче, чтобы не прислушиваться. Им было не до его переживаний. Музыка не делала их жарче, они будто бы изнутри плавились. Совсем не так, иначе, чем в прошлый раз.

Из салона он почти ее выносил, подхватывая, придерживая, продолжая целовать. И даже если на поцелуях все и закончится — оно того стоит. Покалывание на коже, жар под кожей — стоит того. Давно так не было. А потом он резко оторвался от нее и тихо сказал — ей и фонарям над ними, они услышат:

— Идем?

Она кивнула. В горле пересохло, и голос не слушался. Все в ней сейчас жило словно отдельно от нее самой. Руки, обнимающие Глеба, ноги, послушно идущие за ним, губы, начинавшие болеть, едва он отпускал их.

В его квартире тоже было тепло. И как-то очень спокойно. Совсем не так, как с ними, в них. Едва зашли, не включая света, в поисках губ, утыкаясь в шею, вдыхая запах — разбрасывали по полу одежду. Пальто, пиджак, сапоги, платье. И снова она у него в руках, как кукла, и снова куда-то он ее увлекает — в темноте не поймешь куда. Ни в темноте, ни в захлестнувшей страсти, которая алыми огоньками слизывает декабрь.

Глеб опустил ее на диван, ни на минуту не прекращая прикосновения — какого-то одного сплошного прикосновения тела к телу. Его рубашки тоже уже не было. Где-то по комнате покатились запонки. А потом он с хриплым выдохом опустил свои губы куда-то на ее плечо, проводя ими по коже ниже, устремляясь к груди, скрытой кружевом.

Прогибаясь ему навстречу, Ксения ловила губами его волосы, щекотавшие лицо. Царапала спину — сильно и быстро, но короткий маникюр не оставлял следов, и прикосновения выходили мягкими и скользящими. Закрывала глаза, тяжело дышала от нахлынувшего и рвавшегося внутри жаром, ждала, когда он уймет его. Знала, что сможет. Помнила. И каждым своим движением он напоминал ей все сильнее — сможет. Может. В его силах и в его власти. Сбросить с нее покров оставшейся одежды. Сбросить покров этого невыносимого вечера, заставить вдыхать, а не только унимать дыхание. Каждым рывком бедер — из нее, в нее, оставаясь немного дольше. Он тоже помнил, как она удерживала тогда, доли секунд не отпускала, будто насытиться не могла ощущением наполненности.

Сейчас — так же. Даже сильнее, лучше, зная, куда вести, как вести. И доводя себя до ощущения полета. Она там летает? В ее обычной жизни? Здесь в темноте, в его руках он заставлял ее взлетать тоже. Заставлял забыть. Забыться. До стона, до вскрика, до скрещенных ног, до сцепленных пальцев, до пугающей мысли — отпустит, и всё закончится. Цеплялась за него. Искала губами его кожу. Обжигалась и прижималась снова. Всем телом, в движении. Его движении, лишавшем разума, воли и заставлявшем двигаться — теперь быстро, резко, влажно. До самого момента разрядки. Скорой и сокрушительной для обоих. Желанной и нежеланной в эту минуту одновременно. Обоюдной, приводящей в гармонию мир и в смятение души.

И потом, хватая ртом воздух, он уткнулся лбом в ее лоб, закрыв глаза, и слушал, как стучит сердце, толком не разбирая чье. Что это было и откуда оно взялось так резко и сразу, сил разбираться уже не осталось. Все его силы сейчас были в ней — в ней их оставил. Она лежала под ним, замерев в нежелании разъединяться. Тяжесть его тела заставляла ее чувствовать себя живой, настоящей. Какой она не должна быть — прорвалось сквозь толщу изнеможения и снова исчезло от глухо заколотившегося сердца.

— Ксё-ё-ёны-ы-ыч, — медленно прошептал Глеб и легко подул на ее лицо, сметая с него пряди ее волос. И этот шепот отзыва не требовал. Вместо отзыва он сменился легким поцелуем. Теперь находить ее губы в темноте было просто. Те в ответ медленно двигались, мягко прихватывали его губы и растягивались в улыбке. Это он чувствовал — улыбку он чувствовал. Она очень красиво улыбалась. Только почти никогда не делала этого. Всегда была примесь горечи или насмешки. А теперь по-настоящему. И почему так — он не думал, старался не думать. Не имело значения — почему.

Еще позднее, водя пальцами по ее груди, и не находя в себе ни желания, ни сил оторваться, Парамонов все же заставил себя спросить:

— Вообще-то это должно было быть чем-то вроде приглашения на чай… но я подумал: может, хочешь чего-нибудь?

— Нет, — отказалась Ксения. Взгляд ее блуждал по потолку и стенам. Оказывается, не так темно было в комнате, как казалось сначала, когда помутившимся взглядом она выхватывала лишь его глаза, горевшие нетерпением, возбуждавшим ее. Теперь же видела замысловатый коллаж, освещенным уличным фонарем сквозь незашторенное окно, и мебель — мечту минималиста, и технику, в этом она была абсолютно уверена, соответствующую костюму, аксессуарам, которыми он небрежно щеголял весь вечер, и автомобилю, а ничуть не взломщику из лучших побуждений. Кухня тоже была упакована по последнему слову. Сейчас вспомнилось то, чему не придала значения, но что отложилось в памяти — варочная поверхность, посудомоечная машина, красный холодильник, римские шторы.

Увиденное озадачивало, а рассуждения, что здесь настоящее, — заводили в тупик. Кто он на самом деле?

Кто?!

В голове полыхнуло, Ксения крупно вздрогнула и резко села, пошарила вокруг себя рукой и натянула на плечи покрывало, пряча наготу. Кем бы он ни был — как она могла?

— Ты чего? Замерзла? — удивился Глеб, подтягиваясь на локтях ближе к ней и снова оказываясь совсем рядом. В комнате было тепло. Его кожа тоже была горячей. С чего бы ей мерзнуть?

Она оттолкнула его. Вскочила. Мысли метались в голове, так же, как и она, по комнате, собирая вещи, быстро одеваясь. Быстро мелькали и воспоминания.

Тогда. Тогда.

Недели назад.

Она в душе. Сколько часов простояла недвижимо, уткнувшись лбом в холодный кафель? Только губы шевелились в единственной просьбе: «Прости!». Повторяла и повторяла. До бесконечности и сведенных судорогой ног. Помнила, как включила воду, смывая с себя запах чужого мужчины, свое исступление, липкое чувство измены.

И вдруг остановилась в своей бешеной гонке. Яркой вспышкой мелькнул образ Глеба. В ее ду́ше. Мокрый, откровенный, такой, каким она его знала и хотела.

Ненормальная!

Она повернулась к нему, поймав на лице луч уличного фонаря.

— Спасибо, — сказала Ксения звонко. — Я… должна давно, наверное, да… В общем, спасибо. За все.

Парамонов внимательно смотрел на нее. Откуда-то взялось: не трогай, не останавливай! Глаза полубезумные под светом луны, фантастические глаза, невиданные. Им не виденные. И знал точно — она уйдет, а он будет злиться. Может быть, еще сильнее, чем до этого дня. Только вот прямо сейчас разозлиться не мог. Даже несмотря на то, что «спасибо» звучало бы как одолжение, если бы не этот взгляд, который враз загипнотизировал его.

— Не за что, — ответил он. — Если что надо, я же рядом.

Она кивнула, схватившись за горло — сдерживая голос и ком, поднимающийся все выше. И почти выбегала из его квартиры, с облегчением обнаружив, что дверь осталась открытой. Еще час назад они не могли терять драгоценных секунд на поворот ключа. Теперь каждое лишнее мгновение здесь было для нее промедлением и проявлением слабости.

Дома, за дверью, закрытой на два оборота недавно врезанного замка, Ксения выдохнула душивший ее ком. Прошла в комнату, как была, небрежно одетой, в пальто и туфлях, и встала у окна, вновь поймав на лицо луч уличного фонаря.