Эпилог

Несколько недель спустя…

Нарядно блестящие металлические шарики на столе радостно отсчитывали удары сердца до финального рывка. Топ-топ. Топ-топ. Вполне себе метроном. Стрелки настенных часов в это время показывали без четверти двенадцать. Все шестеренки крутились, не находя возможности остановиться ни на миг. И хорошо. И правильно. Пусть себе идут.

Пальцы — длинные, чуть узловатые — нетерпеливо постучали по столешнице, как будто та была музыкальным инструментом. Замерли.

— Так, ну уже точно все! — прозвучало в ординаторской.

— Да иди уже! — раздалось в ответ. — Приперся в выходной, раздражаешь всех бездельем!

— Зависть — грех! — хохотнул Парамонов, подхватился из-за стола, снял с вешалки куртку и полетел, обходя все возможные препятствия в виде коллег и пациентов со всей свойственной ему маневренностью. Еще не тому научишься, когда в рабочее и нерабочее время мотаешься к больной, к которой относишься со всей возможной предвзятостью.

Ее он, кстати, не видел уже два дня.

Два чертовых дня!

Которые, в целом, были и к лучшему — Ксения считала, что он отсыпается после операций. Он же мотался между Киевом и Стретовкой, завершая все необходимые приготовления к выписке. Но уже не на пределе человеческих возможностей, а действительно отоспавшись.

В палате ее не оказалось. Зато на кровати было расправлено пальто, и рядом на полу стояла собранная сумка. Парамонов легко подхватил поклажу, покрутил головой в поисках вероятных забытых вещей, но ничего не найдя, отсалютовал «сокамерницам» и спросил:

— Басаргина за выпиской поковыляла?

— Да вроде, — кивнула самая солидная из присутствующих дам.

— Спасибо!

Еще спустя три с половиной минуты высокую фигуру Глеба Львовича Парамонова можно было наблюдать под кабинетом коллеги, при его попустительстве считавшегося Ксенькиным лечащим врачом.

— Привет! — после долгого ожидания раздалось в коридоре, когда Ксения вышла, наконец, в коридор. Через плечо у нее висела незакрытая сумка, из которой торчали несколько листков разной величины.

Парамонов осмотрел ее от гипса на ноге до макушки с пучком волос. И улыбнулся.

— Свобода?

— Можно и так сказать.

— От своих отмахалась? Нас толпа с шариками и цветами на улице не ждет? Или все же лучше уходить через черный ход?

— Не ждет, — Ксения отрицательно мотнула головой. — Но в гости собираются.

— Это святое, — Парамонов поставил ее дорожную сумку на сиденье, отобрал дамскую и водрузил сверху, встряхнул, расправляя, пальто и накинул ей на плечи. А потом наклонился к ее уху и негромко проговорил: — Подождут до следующей недели. Сегодняшний день наш.

— До следующей недели они не дотерпят, не надейся.

— Украду и увезу.

Ксения удивленно с долей раздражения посмотрела на него.

— Станешь вести кочевой образ жизни?

— Странствующий лекарь. В этом что-то есть, — Парамонов снова подхватил сумку. — В поликлинику я тебя завтра уже транспортирую, идет? Писульки твоего пилюлькина на досуге изучу еще.

— У тебя завтра тоже выходной?

— Плановых операций нет, взял отгул. Пошли?

Она кивнула и поплелась по коридору, вышагивая неровный ритм здоровой ногой и костылями. Парамонов, приноровившись, неспешно шел рядом. Он и правда приноровился. Еще когда они только начали вставать — вместе. Свои первые шаги она делала, зная, что он ее поймает, что не даст ей упасть снова. Нога постепенно заживала. Все на ней заживало. И они — заживали оба. Не так быстро, как раны, но все же прежнее пограничное состояние теперь казалось пройденным. Рубеж они проскочили.

От осени можно было сойти с ума. Или от состояния счастья, робко закравшегося в каждый закоулок и тупичок, и теперь крепко державшего в своих маленьких ладонях целый город. Любимый город. Солнце светило, разукрашивая дома и деревья. Листва облетела, а темные стволы гордо тянулись вверх, придерживая небо, которому ни конца не было видно, ни края. И первые морозы по ночам сковывали асфальт тонкой коркой серебристого льда, таявшего днем. А во дворе Пироговки еще совсем недавно Парамонов сорвал с клумбы последнюю розу, одиноко притаившуюся среди кустов. Этот полураспустившийся цветок потом чудесным образом нашелся на подушке пациентки травматологического отделения Ксении Басаргиной, когда та проснулась. Да сам врач обнаружился на соседнем стуле — улыбающийся и жующий бутерброд перед началом рабочего дня: «Твоя мать заставила».

Из таких мелочей складывалась теперь жизнь. И эти мелочи тоже заживляли. Всё на свете заживляли.

Парамонов запихнул сумку на заднее сидение и помог Ксении сесть, забирая у нее костыли и отправляя их тоже назад. Потом устроился сам и спросил:

— Нога сильно ноет?

— Нет.

— Часик-полтора сидя выдержишь?

— Попробую, — без особой радости ответила Ксения, пристегиваясь.

— Я постараюсь, чтобы быстро, — улыбнулся он.

К тому располагали и погода, и настроение — напряженное, как в самом конце пути, когда остается последний шаг. Он вел осторожно, но, тем не менее, на высокой скорости. Словно бы увлекал их по серой чуть волглой после заморозка дороге в бесконечную синеву, иссекая ее резким зигзагом проложенного пути. Домой. До-мой. Туда, где был дом, а не коробка. Впрочем, одно он знал точно: где Ксения — там дом. Но оставались еще дорогие его сердцу места, в которых он по-прежнему черпал силы жить день за днем. Стретовский отшельник вернулся в мир. Теперь уже навсегда.

— Злиться не будешь? — спросил он, когда они выбрались из города.

— На тебя — нет.

— Я перевез твои вещи к себе. Мне Денис ключ дал.

— Я знаю, — сказала Ксения. Она сидела, прикрыв глаза, не двигаясь, и можно было подумать, что спит. — Он говорил.

Парамонов бросил быстрый взгляд на нее, кивнул и вернулся к созерцанию дороги. А потом пояснил:

— Просто я не спрашивал… Было два варианта. Либо я переезжаю в Жуляны, либо ты возвращаешься на место. Туда, где я тебя взял. Но… мне кажется, сразу ко мне — оно лучше.

Столько времени сэкономишь. Целый подъем на двадцать четыре ступеньки. И целую жизнь, которой он больше не хотел разбрасываться.

— Хорошо.

— Ну и договорились.

Иметь дело с покладистой женщиной — весьма приятно. Особенно когда знаешь, что нифига она в действительности не покладистая. Надо пользоваться, пока болеет.

Музыку не включал. Думал о том, что, если Ксения задремлет, будет лучше. Долгая дорога сразу после выписки с ее травмами — удовольствие средней паршивости. Но все же он уперто шел на поводу собственного эгоизма. Слишком долго ее не было, чтобы сейчас нашлось место великодушию. Она нужна ему. Ему нужно знать, что все по-настоящему. Ему нужно иметь возможность дышать. Но в определенной степени Глеб понимал: то же нужно и ей. Им обоим нужно. Теперь они не смогут как раньше, но, Господи, что они могут теперь?

Стретовка встречала их привычной возней людей на улицах. Они отчего-то копошились, куда-то спешили, даже не догадываясь, что совсем рядом, по соседству, в доме у озера через несколько минут поселится теплота, которой никто и не думает делиться.

Когда они выехали за поселок и оказались возле имения Парамоновых, солнце куда-то делось, и поднялся ветер. Потому Глеб спешно затаскивал вещи и помогал Ксении пройти во двор. А оттуда в дом — осторожно придерживая, боясь, что она упадет, не справившись с высоким крыльцом, и понимая, что не может ее не касаться. Втягивая носом ее запах и целуя мягкую прохладную щеку.

— Прозвучит довольно мелодраматично и выглядеть будет дешево. Но не могла бы ты закрыть глаза, — попросил он, неожиданно оробев.

— Ну и как ты себе это представляешь? — хмыкнула Ксения. — Резаная, хромая еще и слепая?

— В идеале я должен был бы тебя вносить на руках, — усмехнулся Глеб. — Гипс мешает.

Она нахмурилась и совершенно серьезно предложила:

— Давай я не буду закрывать глаза, но удивлюсь и восхищусь, как и положено в мелодраме?

— Я так и знал, что мы поладим. Только выглядеть все должно натурально, — с этими словами он, наконец, отпер замок, распахнул дверь, и едва она успела моргнуть, обнаружила почти на пороге прихожей охапку хризантем. Настоящую огромную охапку, стоявшую в напольной вазе. Пушистую и белоснежную, нарядную и свежую, поставленную только в это утро. И рядом точно такой же букет, но ярко-розовых цветов. И желтых. И оранжевых. И ещё, и ещё. Во всех доступных ёмкостях и самых разнообразных видов. По всему дому.

— Зачем так много? — с положенной долей удивленности поинтересовалась Ксения. Сказать, что оторопела, — не скажешь. Кажется, в самом деле раздражена.

— Наверное, за каждый день, что мы не виделись. Не знаю… ты любишь, я помню.

— А если бы я любила мороженое? — она добралась до кресла и неуклюже села, бросив костыли на пол. Парамонов прошел следом, поставил сумку на стул. Мягко улыбнулся.

— Не нравится? Это разовая акция, потом все будет обыкновенно.

— Нравится. Не сердись. Я себя чувствую слоном в лавке изящных вещей.

— В таком случае, ты самый изящный слоник из ныне существующих, — Парамонов подошел ближе и присел перед креслом, устроив подбородок на подлокотнике. — Все заживет. Весной мы будем танцевать.

— Дело не в том, что будет весной, — вздохнула она. — Дело в том, что есть сейчас.

— А сейчас мы наконец-то вдвоем.

— Вдвоем…

Он протянул руку и дотронулся до ее щеки. Медленно погладил. Чувствовал исходившую от нее нервозность. Причин не искал. Они мало говорили в эти недели, не успевали, боялись, не трогали то, что все еще могло болеть. В конце концов, позволили всему идти так, как идет. Какая разница, как идет, когда он нуждается в ней, а она нуждается в нем?

Но сейчас Ксения нервничала. Именно тогда, когда больше всего на свете нервничал и он.

Не зная, что с этим делать, Глеб втянул носом воздух и медленно произнес:

— Хотел, чтобы торжественно, а как-то все… Как думаешь, у нового есть шансы, если начинать бестолково? Не оправившуюся от болезни женщину везти по нашим колдобинам к черту на куличики, объезжать цветочные рынки, скупать у бабок ведрами хризантемы, которые никому не нужны… даже вина предложить не могу — тебе нельзя.

— Ты обиделся, — проговорила Ксения, взглянув на него.

Глаза в глаза. Под ребрами шандарахнуло. Тупо. Глухо. Так же тупо и глухо прозвучал его голос:

— Нет. Обыкновенный Парамонов… с неудавшимся сюрпризом.

— Только не говори, что ты кольцо купил!

Его челюсть медленно сжалась. Медленно и с напряжением, от которого заходили желваки. Зато одним мигом побелело лицо. Парамонов отстранился от кресла — и от нее. Словно бы загородился. Точно так же, как она. И, поднявшись, отошел на два шага.

Ксения молча, вопросительно смотрела на него. Он на нее — нет. Оборвалось. Что-то в душе, что держало все это время с того мгновения, как она произнесла свое «не уходи», лопнуло, обнажая спрятанное глубоко внутри. То, чему он так и не дал прорваться. Потому что не время, потому что она больна, потому что есть шанс, что больше это все не имеет значения.

— Ты правда не понимаешь? — не сказал, выплеснул он, уставившись в окно.

— Не знаю. Я могу ошибаться.

Глеб мотнул головой и теперь уставился на нее:

— Хороша ошибка! Пока не поздно — отвезти тебя к родителям и вернуть вещи?

— Ты чего? — спросила Ксения, удивленно вскинув брови.

— Ничего. Я купил кольцо. Купил. Потому что мне мало притащить тебя сюда и бояться на тебя дышать. Ты мне вся нужна, слышишь? Полностью. Не только твое чертово «сейчас». Сегодня, завтра, всегда. Иначе я не согласен. Как раньше — не проканает. Я все помню, я не забывал, я понимаю, что твое «чудесное исцеление» — не индульгенция за прошлое. Но я больше не могу… У меня точка невозврата пройдена. Пан или пропал, ясно?

Пока он говорил, Ксения отвела от него взгляд, сосредоточенно рассматривая свои ногти. По-прежнему не поднимая головы, она ответила в тишине комнаты, куда стали пробираться сумерки:

— Ясно, — голосом, от которого у него по всему телу разлилась слабость. Парамонов вздрогнул, разглядывая ее опущенные плечи, на которые будто легла тяжесть всей земли. Хотел правды — получи правду.

У него перехватило дыхание. Садануло куда-то в позвоночник.

— Там не было врачебной ошибки, Ксень, — хрипло выдохнул он, цепляясь за соломинку. Несказанное, столько времени не сказанное, что еще стояло между ними. Если бы оно хоть что-то меняло. — Это звучит как приговор, я понимаю, но ее было, слышишь? Был я, уверенный, что все могу.

Она кивнула в ответ и провела ладонью по щеке. Этот жест его почти убил. Плакала. Она плакала. Она не пролила ни слезинки ни в больнице, ни когда он признался, что был тем самым врачом-душегубом, ни когда рассказывала ему о потерянном ребенке.

А сейчас — плакала. И это душило его. Он медленно приблизился к креслу, в котором она сидела. Злость прошла, будто и не было. Возвращалось чувство вины. И непереносимая жалость. А он не хотел назад, в вину и жалость. Нужно было просто перебить, перекричать жужжащий рой в голове.

— Ладно, я понял, я отстал. Проехали. Сегодня будешь отдыхать, — ровно произнес Глеб, сунув руки в карманы джинсов. — Доктор Парамонов запрещает напрягаться. Завтра… завтра я сделаю все, что ты скажешь.

— Я лучше многих других знаю, что завтра может не быть, — Ксения быстро подняла голову и посмотрела прямо ему в глаза. Вечер изменил их цвет, приглушив синеву. Ее — были почти черными. — Мы же так много оставляем на завтра, на потом… Прости… Мне правда нужно, чтобы ты был рядом.

— Я с первого дня рядом. Не плачь. Забудь… Если можешь, давай сделаем вид, что моей попытки устроить шоу не было.

— Нет! Мне понравилось. Мне, правда, очень понравилось, — она невесело усмехнулась и сбивчиво проговорила, обрывая себя на полуслове: — Наверное, мне придется заново научиться… научиться… вдвоем…

— Не надо ничему учиться ради меня, — перебил ее Парамонов, потер переносицу, улыбнулся, припоминая формулировку, а, вспомнив, изрек: — Будем считать, что я водоем, на который ты залетела передохнуть и воды похлебать. Имела право. Все остальное я себе придумал, пока ты лежала в больнице. Приду в норму, пройдет.

Она долго смотрела на него, опустившего голову. Было что-то… что-то, чего она так и недоговорила. Что-то, что его мучило. «Прости» — не то слово. Прощение не было нужно ни одному из них. Теперь уже нет. Было что-то еще, лишавшее его уверенности, заставлявшее искать следы ее отступления. И как же он не видел… как не понимал? Она здесь, с ним, вдвоем, как он хотел.

И как хотела она.

Тревожно рядом, но все еще не вместе.

Глеб — в нескольких шагах от нее, а она не могла даже толком подняться без его помощи — устала, ныли швы, ужасно болела нога, которую пора было перекладывать в горизонтальное положение. И чувствовала себя жалкой, тогда как жаль было и его, стоявшего с неприкаянным видом.

Неожиданно нечто большое, гораздо больше ее самой, подкатило к голове, не давая дышать и расставляя все по местам. Ведь просто. Проще некуда. Он так и будет сомневаться, а у нее сомнений не осталось. С того мгновения на дороге, когда она увидела его после долгих месяцев разлуки, у нее не осталось сомнений. Он прав. Он ждет. Надо только сказать:

— Я люблю тебя…

В тишине. В сумерках.

Дернулся кадык.

Вздрогнул он сам.

Зажмурился до пятен во тьме. До свиста в ушах. До пограничного состояния между желаниями и явью. Распахнул глаза. И снова видел. И знал, что она видит. Дышал. Целую вечность дышал. И ощущал всю эту вечность одним мгновением.

Как он снова оказался перед ней на полу, Глеб не понял или не помнил. Помнил только колотящееся сердце и то, как его руки снова трогают ее лицо — вытирая слезы, а он сам повторяет: «Прости, прости меня, прости меня, Ксень. Пожалуйста, прости». За прошлое. За настоящее. За будущее.

Ищет ее губы. Хочет — ее.

Потому что так — давно не касался. Запрещал себе. Так — никого не хотел. Всю, до дна, иначе сам иссякнет. Так — никогда не жил. От края до края, на пределе собственных чувств и мыслей.

Раны. Шрамы. Швы. И россыпь веснушек по рукам и груди. Так солнце целует людей.

Каждым сантиметром тела — желанная. И хрустальная, не тронешь. Иначе ей будет больно.

Высшая степень близости — это глаза в глаза. Когда внутри, перемежаясь с ударами сердца, все еще отдается многократным эхом тихий Ксенькин голос: «Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя».

— Я люблю тебя, — повторил за ней Глеб, обхватив ее лицо и зарывшись пальцами в волосы на затылке. Так близко, что космос ее радужек казался ему реальным.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала она, отдаваясь его ласке. Глупыми были прежние страхи. Нелепым — все надуманное. Комок, в который она себя собрала, разжался. На смену ему приходила слабость. Даже боль отступала. Он — ее обезболивающее. Как же раньше она не понимала?

— Любишь?

— Люблю.

— Правда?

— Правда-правда.

— Закрой глаза. Резаная, хромая… Закрой.

Ксения улыбнулась и послушно сделала то, о чем он попросил. Так просто теперь было делать то, что он просит. Так просто…

— Слепая… — шепнул он.

Сам снова зажмурился и, как она, слепой мелкими поцелуями покрывал ее лоб. Целовал веки, водил пальцами по мягким ресницам. Лепил ладонями и губами ее лицо. Шею. Чувствовал соль от слез. Плакала. Его вина. И его счастье, что его вина. И что подрагивание ее пульса — тоже его касаний творение.

— Я скучал, — пробормотал Глеб.

— Я тоже.

— И правда любишь?

— Люблю, — шепнула она в самые его губы. Провела ладонью по его груди. Свела с ума. Резаная, хромая… свела с ума.

Парамонов со стоном отстранился. Прижался лбом к ее лбу. Прикрыл глаза. И тихо рассмеялся:

— Ксёныч, трахаться пока нельзя. Могу читнуть Маяковского.

— Только не Маяковского!

— Не, ну ладно я! Этот тебе чем не угодил?

— Дразнится, — рассмеялась Ксения.

— Он исключительно серьезен! — возмутился Глеб.

— Тогда читай, — смирилась она.

Его очередь ершиться:

— Не буду, тебе не нравится.

— Я этого не говорила!

— Не говорила, — его очередь смиряться. И, смирившись, он поцеловал ее щеку и тихо спросил: — Устала? Хочешь лечь?

— Сначала кольцо, потом лягу, — заявила Ксения тоном, не терпящим возражений. Успокаиваясь. Понимая — черт подери, он ведь и правда его купил!

— Ты же не хотела кольцо!

— Этого я тоже не говорила, — вздохнула она и протянула: — Ну пожалуйста…

Глеб нахмурился. Сдвинул брови. В сумерках, сгустившихся в комнате, нашел ее ладонь и прошептал:

— Сначала скажи, в чем я облажался. Почему так паршиво начал?

— Так не бывает, чтобы кто-то один был виноват во всем случившемся.

— Ты злилась.

— А ты сам не понимаешь, что мой вид и самочувствие совершенно не сочетаются с хризантемами и предложением руки и сердца? — устало возмутилась Ксения.

Сказанное проникало в голову медленно. Осознавалось с трудом, но, осознавшись, заставило эту самую черноволосую стриженную голову хрюкнуть. Прозвучало явственно. Парамонов подавился смешком.

— То есть про слона ты серьезно? И все остальное… тоже? Выбивается из стереотипа?

— Совсем, — ее взгляд снова стал грустным.

Его — напротив, наполнился теплом. Он взял ее ладонь, поднес к губам, коснулся ими пальцев. И снова посмотрел на нее.

— Ксёныч… Какая же ты все-таки девочка у меня. Надо было тебе шов рюшами оформить.

— Так где мое кольцо? — нетерпеливо спросила она, пожимая его руку.

— Я сейчас!

Глеб вскочил на ноги, метнулся к выключателю, клацнул им, отчего комната наполнилась светом, прекратив их блуждание в сумерках. Они нашли друг друга. Увидели. Теперь не время для размытых очертаний. Время называть вещи своими именами.

Подошел к тумбочке у кровати. Выдвинул ящик. Достал крошечную деревянную коробочку, напоминающую маленький сундучок. Погладил ее пальцем и улыбнулся. С той же задумчивой улыбкой подошел к Ксении. Негромко хмыкнул, стал на одно колено, протянул ей заветную коробочку. И с давно знакомой ей реттбатлеровской усмешкой проговорил:

— Так что, дражайшая моя Ксения Викторовна? Возьмешь ты в мужья бывшего имбирного водопроводчика из скорой помощи? Алкаша и разгильдяя?

— Возьму, — торопливо сказала она и открыла шкатулку. Долго рассматривала перстень, покоившийся на лавандовой подушечке, среди мелких засушенных цветков, — квадратный розовый рубин необычной огранки в белом золоте. Непривычно. Красиво. Волнующе. Она думала, что и забыла, как волноваться. Волноваться от счастья.

Наконец, Ксения вынула кольцо и протянула Глебу. Он перехватил его. Поймал ее ладошку. И надел на палец. После чего неспешно всматривался в то, что получилось. Ей подходило. Ее кольцо. Пусть и непохожее на такие, с какими принято делать предложение.

— И будешь моей женой… — проговорил Парамонов.

— Буду, — кивнула она, тоже рассматривая собственную руку с его кольцом на пальце. — Красивое… Мне очень нравится.

— А мне ты нравишься. В нем, — он снова поднял ее ладонь и поцеловал. — Следующим пунктом программы значилось твое горизонтальное положение, помнишь?

— Помню.

— А потом я накормлю тебя ужином. Не бог весть каким, но я постараюсь. Позже мы ляжем спать. Я буду обнимать тебя, пока не заснешь, а потом переберусь на раскладушку — чтобы ничего тебе не повредить случайно во сне. Утром ты обязательно станешь ругать меня по этому поводу. И ворчать, что ты не убогая. Я с тобой соглашусь, а думать смогу только о том, что больше всего на свете жду, когда мы сможем заняться любовью. Чтобы ты это поняла, придется заткнуть тебе рот поцелуем. Тебе понравится. А завтрак мы попробуем приготовить вместе. И обязательно пройдемся на пирс, если не задождит. Но по прогнозу не обещали. Как думаешь, можно верить прогнозу?

— Можно! — сглатывая подкативший к горлу ком, прошептала она. А ведь чуть его не потеряла. Чуть не потеряла все это… обещанное. Просто не доверяя больше мечтам и надеждам.

— Тогда подъем, Ксёныч! Будем ковылять в кроватку!

На том и порешили. И следовали его плану по пунктам, потому что конечной целью было нечто большее, чем они оба в этот день рассчитывали получить, рискнув остаться вместе. Глеб Парамонов отступился от лично составленного сценария лишь в одном-единственном. Когда Ксенька уснула, он так и не смог уйти на раскладушку. Не смог оторваться от нее. Не хотел разжимать объятий. Слишком долго не ощущал, как она дышит в его руках. В конце концов, не спать ночами — он привычный. Можно и перебиться до утра, разглядывая любимый профиль в лунном свете. Эгоистично и малодушно. Но к его эгоизму и малодушию Ксенька давно привыкла.

Конец