4

… устранить все в кратчайшие сроки не удалось. По большому счету он пожалел о том, что ввязался в дурацкую историю с чужим — подчеркиваем, чужим! — ремонтом еще на старте. Но было несколько вполне объективных причин, чтобы отчебучить такую ерунду.

Во-первых, перекрыть воду в самой квартире не удалось. Тупо кран переклинило. Нужно было отключать стояк, что он и сделал, вызвав сантехника. А оставить на неопределенный срок несколько квартир без водоснабжения, в том числе и свою, — идея объективно не самая лучшая.

Во-вторых, касаемо неопределенного срока — хата сверху была жилой. Полотенца в ванной, яйца в холодильнике… помидоры. Влажная почва в горшках. Вот только никаких хозяев в помине не наблюдалось. И кому в этой ситуации звонить он не представлял.

Потому вариантов не оставалось — замена трубы виделась наименьшим из всех зол.

Нет, идиотом Парамонов не был. Приступами кретинизма не страдал. Основной его недостаток заключался в излишней самонадеянности, пожалуй. Но и самонадеянность имела под собой некоторые основания, шаткие, но все же. Только когда у самого в квартире вода по полу озером стелется, не до самоанализа.

Решать пришлось быстро.

Да, меняем. Да, прям щас. Да нормальные ставьте!

Может, спасибо скажут, а не морды отворотят.

Нет, все-таки приступ кретинизма.

Парамонов мотнул головой и захлопнул дверь собственной квартиры, выползая на улицу — вечером в смену заступать, а себя еще в чувства надо привести после ночи возлияний. Это чудо сотворить под силу только кефирчику. Единственное, что никогда его не подводило.

Вся его жизнь с некоторых пор делилась на этапы, которые сводились к достижению целей. Цели тоже имели градацию.

Была большая, неподъемная — на пьяную голову так вообще нереализуемая — выбраться из дерьма.

Были средние — борьба с периодами идиотизма и с идиотами, которые периодически обрушивались на него. Попытки справиться с собой. Не удавить Гирееву. Не потерять работу.

И были мелкие. В его случае — вполне себе радующие душу, потому что они-то и создавали иллюзию того, что он не стоит на месте. Вычерпать воду из квартиры. Забросить шмотье в стиралку. Нормальный футбол на нормальных выходных. Отходняк. Кефирчик.

Шаг за шагом вниз по лестнице — и запоздалая мысль о том, что, к счастью, живет он на первом этаже. Ему затапливать некого. Разве что крыс в подвале. Но, как выяснилось, когда перекрывали стояк, крысы в их подвале не живут.

Единственной крысой по образу жизни вполне можно было считать себя самого. Да самомнение по старой памяти не давало.

К действительности вернул парень в подъезде, обгонявший его на выходе. Он резко включил в самом Парамонове способность соображать. Вместе с хлопнувшей наверху дверью и характерным щелчком замка. «Муж на час» — гласила надпись на спине белой мистеропроперовской футболки. А Парамонов невольно усмехнулся. Дура. И этому диагнозу даже кефирчик не поможет.

Мегера.

Как так вышло, что он влупился в наидебильнейшую утреннюю историю с жилицей квартиры сверху в форме… кого там? стюардессы? Парамонов не имел ни малейшего представления. Вообще-то, с его точки зрения, хозяином положения должен был себя чувствовать он сам. К тому имелись все предпосылки.

Во-первых, объективно — это ее трубы погрузили его жизнь в хаос.

Во-вторых, субъективно — баба все-таки.

В-третьих — ненавязчиво — так-то он ей помог. Вроде бы как.

Ну, правда. Как оставить незапертой на ночь квартиру посторонних людей и уйти восвояси, когда не успел еще и с замком разобраться. Ситуация патовая, и самому себе Глеб не без иронии крутил у виска пальцем. Но ночевать пришлось. Золотые колечко и цепочка с подвесом в вазочке на прикроватной тумбочке и плазма с весьма недешевым ноутбуком сомнений в правильности этого с любой точки зрения ненормального решения не оставили. Еще обчистят.

Тогда, на не совсем трезвую голову, Глебу все это казалось стройным и логичным. И делало самого себя в собственных глазах чуть ли не Доктором Стрэнджем. Когда же его разбудили пощечиной, от ореола супергероя не осталось и следа. А он сам был Машей. Ну, той самой, которая «кто сидел на моем стульчике, кто пил из моей чашки». Подстава. Видимо люди в форме так действовали на его подсознание. И похрену, что форма не полицейская.

И он всерьез не знал, на кого больше злится. На нее — за отсутствие ожидаемой реакции. Или на себя — за то, что ожидал этой самой реакции. Последнее, впрочем, тоже было вполне привычно. Самоистязанием он занимался последние полтора года.

А вот кефирчик в очередной раз сотворил чудо — в смысле ожиданий не подвел.

И потому к вечеру более-менее проспавшийся и очухавшийся Глеб Львович Парамонов в потертой кожаной куртке и не вполне бритый выползал из своей квартиры на первом этаже девятиэтажки с тем, чтобы отправиться на обожаемую работу. Рвение к труду — шажок на пути к великой цели. Вылезти из дерьма.

Но в это самое дерьмо его опустили в который раз — порога дома не перешагнул, а будто за шкирку в бочку окунули.

Клац — поворот ключа в дверном замке.

Клац — щелчок где-то в шее.

Клац — скрип металлической дверцы почтового ящика.

И негромкий шелест внутри. Конверт — Парамонов сто лет не получал бумажных писем. Парамонову вообще никто не писал. Некому было писать.

— Круто… — пробормотал он, узрев внутри конверта несколько банкнот с изображением Леси Украинки.

Клац.

И дошло.

Благодарность. Вместо нормального «спасибо». Или это и есть спасибо? Или «извините за утро».

Клац.

И он погасил в себе приступ подступающего бешенства. Знал, как это делается. Умел, практиковал. Иначе с отдельными индивидуумами рисковал просто не справиться. А ненависть к человечеству давно уже была им приобретена — почти профессиональный навык.

Теперь к общей какофонии добавились крайне негативные чувства к соседке со второго этажа. Всего лишь. Забить. Забыть. Идти на работу.

Смена в двадцать четыре часа притупляла и бешенство, и любые другие чувства. Их он просто отключал. Превращался в машину с фонендоскопом на шее — ходил, говорил, выдавал на-гора знания, необходимые на вызовах. Но не чувствовал. Ни бешенства, ни сожалений, ничего.

Переступал порог, переодевался, выдыхал в пересменку, когда вызовов было не очень много. Встретил Татьяну Ивановну — старую знакомую, с которой работал первые пару месяцев. Она смену сдавала. Махнула ему, кажется, тоже почти не имея на то сил. И ушла переодеваться. Домой. Спать. Возраст сказывался. Но губы, накрашенные красной помадой, всегда улыбались, хоть двенадцать часов в смене, хоть двадцать четыре.

Заглянул в аквариум. Расписался в документах. Ушел смотреть машину. В эту ночь он с новеньким шофером, имени не помнил. Петрусь заступает в восемь. До восьми еще продержаться. Илонка вечно опаздывает, а перед самым выездом звонок из аквариума оповестил: сегодня один, звезда смены заболела. В каком-то смысле он выдохнул — никто не станет жужжать под ухом. Хотя и трудно, когда один.

А потом с первым же вызовом понеслась душа в рай.

«112 на Касияна 11, 22. Головокружение, перестал разговаривать. Предположительно инсульт».

Это чтобы жизнь медом не казалась. Предыдущие две машины уехали со станции к пациентам с ОРВИ.

— Валера, семьдесят пять минут на все.

Да, Валера — новенький водила. Мальчишка, очень серьезный, лавирует в потоке автомобилей, не желающих пропускать. Умница.

На вызове действительно подтверждается инсульт. Дальше по инструкции. ЭКГ, катетер, таблетки, капельница. Поиск негров по соседним квартирам — больной мощная туша, и они с Валерчиком не потянут вдвоем. А бабуля, мать пациента, в состоянии только хныкать — чего с бабы взять?

И поездка в больницу — теперь окружающие машины вызывают тихое бешенство у Валеры, и он негромко матерится сквозь зубы. Светомузыка на крыше скорой нифига не помогает.

«112, Парамонов, ты там скоро? На Даценко вызов, вы, вроде, близко».

«Лен, ты? Полчаса дай».

«Поняла, отбой».

На Даценко отправляют другую бригаду.

А их маршрут — сдать недвижимость в приемник.

Потом начинается рутина — один за другим вызовы на гипертонию. 200 на 100.

«Прокапайте его чем-нибудь, ему на работу утром» — алкаш его диагноз. Такое только сцепив зубы. Парамонова колбасило от такого.

Старушка под восемьдесят — крепенькая, шумная, красная, как помидор. И туда же, давление.

Онкология. Эти вызовы Глеб не переносил органически. От них прорывалось то, что держал под замком. Эти тихие разговоры, испуг в глазах родственников, шепот: «Она утром даже в сад выходила, как же?» Так же. Обыкновенно. После такого тянуло курить и валить поскорее.

А потом мама звала обедать — Ленка со станции объявляла тридцать минут перерыва. И Валера радостно улыбался: «Так еще ничего, протянуть можно».

Но ночь не тянулась, бежала. Мчалась вперед, не оставляя ни сожалений, ни воспоминаний.

В восемь сменился водитель. Прискакал Петька и стало немного бодрее. Он застал Парамонова во время очередной пересменки спящим на диване. Тридцатиминутка на сон.

— Кофе! — объявил Петька, водрузив на столик перед Глебом стаканчик. — А вечером пивас!

Глеб открыл один глаз и криво усмехнулся.

— Не боишься, что Аня из дому выгонит за пивас с Парамоновым после прошлого раза?

В прошлый раз пивом не обошлось. Загул был конкретный, и Петькина жена уехала к родителям на неделю. Он потом долго ходил поклоны бить.

— Не выгонит! — почти шепотом с загадочным выражением на простецком лице важно сообщил водила. И тут же заорал: — Она в роддоме!

— Уже? — подхватился с дивана Глеб.

— Ага! Девка! Три сто! Мы понемногу, а то завтра ехать с утра.

— Поздравляю, ювелир! Ювелир усмехнулся и отпил кофе из своего стаканчика.

— Мне еще манеж собирать. Запретила, пока не родит. А хрен его, как оно делается.

— Рукожоп вульгарис. Вот вечером под пиво и сообразим.

Вечером под пиво они много чего сообразили. После двадцатичетырехчасовой смены мозг взрывался цветными пятнами, расплывающимися перед глазами. Алкоголь даже в незначительных количествах это дело порядком усугублял, а мысли неслись, не цепляясь одна за другую, но залетая в голову с одной стороны — и вылетая из другой.

Конец смены был ознаменован кишечным отравлением с температурой у ребенка. Настаивали на госпитализации, родители были против. Мать — сущая мегера. Нахрена скорую вызывали: дайте ему чего-нибудь, чтобы температуру сбить!

Л — Логика.

— Мегера! — восклицал Петька, устроившись на полу будущей детской с отверткой в руках и поставив рядом с собой пиво. — Ну правда, уже четыре раза звонила, проверяет, дома ли! Мегера натуральная!

— Баба как баба, — отмахивался Глеб, листая — внимание! — инструкцию к манежу. — Похлеще мегеры бывают.

Вспомнилась вчерашняя. Будто вечность назад. Худющая, глаза сверкают, и странно теплый цвет волос. Не русый, не светлый, не рыжий. Каштановый, что ли?

«Имбирный водопроводчик».

В кармане джинсов все еще поскрипывал конверт с деньгами вместо спасибо.

— Может, на Свету перекинется — успокоится немного? Все-таки гормоны.

— Света — это назвали?

— Не, еще не… Ане не нравится. Она типа думает.

— Кому что вообще нравится? — мрачно подтвердил Парамонов и отхлебнул из бутылки пива. Устранил течь. Сделал какой-никакой ремонт труб. Хату сторожил. Вспомнил на свою голову. И отмахиваясь от зудящего, злого воспоминания, снова посмотрел на Петьку: — А покрепче ничего нет?

— Чтоб ты мне прям тут уснул? Не-е-е-е, я-то не против. Да и забирать из роддома послезавтра только. Но манеж-то сегодня собрать надо, завтра теща явится контролировать.

— Ладно, лесом, — усмехнулся Глеб.

«Похмелишься».

И совала так, с гадливостью. Может, из тех же побуждений и в почтовый ящик швырнула — взяла на себя труд отблагодарить. Сколько там? Пробухать все нахрен?

Свежая мысль после суток в смене.

Откуда она вообще взялась в голове? Сейчас, когда прошло столько времени и столько жизней? Впрочем, ответ на этот вопрос он и без того знал. Машина с кипятильником через шею выключалась. Включался Глеб Парамонов. Сонный, злой. Задавивший в себе ярость. Теперь она становилась тихой, но кипучей, больной. Ждала выхода, подавляемая столько времени.

Девчонка еще. Кто дал ей право — эдак свысока? Почему каждый считает себя в праве? Тим звонить и спрашивать. Осмоловский — периодически воспитывать по старой памяти. Вера — Вера… лишать последней опоры. Все, что имел, потерял. Шансов выкарабкаться ежедневно лишал себя сам.

— Ты б отпуск взял на пару недель, — прервал он зуд в голове. — И так фиг отдыхаешь, а тут начнется.

— Вот на работе и буду отдыхать.

— Не та у тебя работа, чтобы отдыхать.

— Слушай, может, тебе все-таки такси вызвать? Чего-то ты серый прямо.

— Не, на метро доеду.

— Как знаешь.

Обрывки фраз в голове не задерживались — как и мысли влетая и вылетая.

К одиннадцати титаническими совместными усилиями манеж был все-таки собран. В начале двенадцатого Парамонов выполз из Петькиной квартиры. Петька же к тому времени всерьез уговаривал его остаться — метро до полуночи. Глеб только отмахивался.

И не знал, от чего развезло сильнее: от выпитого пива, от суток на ногах, от той чертовой ракушки, которую, скорее всего, к утру увезут в морг, или от разраставшегося в душе дикого ощущения, что с бродячей собакой у него больше общего, чем с любым человеком.

Одинокие — то там, то здесь — полуночные пассажиры. Успеть до закрытия станции. У девчонки наушники ярко-зеленые торчат из распущенных голубых волос. Мальвина — без азбуки. С дорогущим киндлом среди ночи.

Дорогожичи. Елены Телиги. Девятиэтажка среди хрущевок-недомерков. Неожиданно гулкие среди ночи шаги по асфальту — будто заставляющие звучать стены и деревья сухой и прозрачной осени. Прозрачной даже сейчас, среди мрака и фонарей, рассеивающих его.

Крыльцо, подъезд. Тусклый желтый свет лампочки без плафона. Ключи. И хруст конверта с Леськой Украинкой в кармане. Руки сами собой сжались в кулаки.

Через мгновение он обнаружил себя звонящим в дверь квартиры на втором этаже — точно такой же, как у него, квартиры.

За дверью было так же тихо, как и в подъезде, без признаков жизни и движения. Но позвонить снова не успел. Когда Глеб занес руку к кнопке, то услышал негромкое «Кто там».

— Идиот снизу!

— Уходите! — ответила Ксения не сразу.

— Я твою квартиру сутки сторожил, стюардесса. Думаешь, свалю?

— Обязательно доплачу за охрану.

— Ну попробуй. Можешь прямо сейчас выйти и доплатить! — он еще не перешел на ор, но в голосе отчетливо слышался потенциал для этого перехода.

— Идите к черту! Ночь на дворе.

— Я сейчас опять взломаю твой замок!

— А я вызову полицию в этот раз.

— Ну, вызови! Нормально после твоего чертового конверта!

— Уходите по-хорошему.

— Я лучше дождусь по-плохому! Интересно же!

— Ну и ждите.

Снова стало тихо. Настолько тихо, что эта самая тишина приобретала объем, двигалась, вибрировала снаружи, внутри, запульсировала в висках. Глеб тихо выдохнул и ругнулся себе под нос.

Ушла. Дура. Тварь. Вдавил кнопку звонка, что было силы. И понимал — хрен она откроет. Такие не открывают, не впускают, перекрывают воздух — медленно, нарочито медленно. Повидал разных. Таких, со стальными яйцами, на дух не переносил.

Прижался лбом к двери, тяжело опершись на нее. И шандарахнул по ней со всей дури, так, что огнем опалило ладонь.

— Открывай, сказал! — заорал Парамонов на весь подъезд. — Открывай, разговор есть!

Дверь распахнулась, словно от заклинания.

— Совсем охренел? — раздался свистящий шепот очень близко от его лица. — Глаза залил — стрелок на часах не замечаешь?

— А ты людей не замечаешь, да?

— Ты постарался не остаться незамеченным!

— Пришлось. Впустишь или так и будем на пороге? Ксения воинственно запахнула халат и отошла в сторону.

— Соседей жалко, — буркнула она, когда он проходил мимо.

Яркий свет прихожей после тусклого подъездного на мгновение ослепил. Или это все та же смена? Или вся его собственная жизнь, навалившаяся в одно мгновение, — ослепила? А когда очухался — наткнулся взглядом на зеркало. И правда серый. От усталости или от ненависти?

— Ну, замок врезала, молодец! — гаркнул он, стремительно оборачиваясь к соседке. — Оплачивала как? Картой? Или лично в руки Мистеру Проперу вручила? Или из окна конверт сбросила? Хотя… о чем я? У него работа, он нанимался. С ним по-человечески!

— Что за бред? — возмутилась Басаргина.

— Разве? — Парамонов сунул руки в карманы брюк и навис над ней. — Не могла нормально сказать — у меня вчера день свободный был до вечера. Думаешь, если я с твоей квартирой до этого носился, потом бы отказал? Знала же где живу, почему в ящик, стюардесса?

— Это претензия?

— А что? Не нравится, когда прямо говорят? Проще на опохмел в конвертике подсунуть? Иди ты знаешь куда со своим конвертиком?! — он резко выдернул руку из кармана, пошарил по куртке, и через мгновение крупными яркими бабочками по прихожей посыпались на пол купюры.

Одна из которых благополучно опустилась Ксении на плечо.

— Пошел вон, — негромко сказала Ксения и смахнула розоватую бумажку на пол, к остальным.

— А не уйду — что сделаешь?

— Огрею битой.

— Вау! У стюардессы есть бита!

— И трезвые мозги, в отличие от тебя.

— То есть проблема в том, что я пьян, а ты нет?

— У меня — проблем нет, а твои меня не интересуют.

— Зато меня интересуют, — его глаза опасно сверкнули — будто где-то в темной пропасти на мгновение блеснул свет и тут же погас. А он сам оказался еще ближе к ней. — У нас неравное положение. Придется исправлять.

Его тяжелые горячие ладони легли на ее плечи так, что она сквозь ткань халата почувствовала их жар. Жар был и на ее лице — от его дыхания. Разило пивом, сигаретами и одеколоном. Не спрашивая и не выжидая, он резко притянул ее к себе и захватил ее губы своими. Как-то сразу, целиком, поглощая миллиметры дистанции и пространства. Ее всю он будто бы забирал тоже. Будто бы ему было можно.

И это стало его ошибкой. В следующее мгновение захват совершила Ксения. Свой фирменный. Безотказный. За яйца. Какая там нахрен темная пропасть с искрами в глазах, когда искры из этих самый глаз посыпались, а его самого скрутило пополам от боли? Парамоновские лапы даже не сразу слетели с ее плеч — теперь он вцепился в Басаргину, как в опору, но поцелуй прервал — неудобно было скулить.

— Сука! — выдавил Парамонов. — Пусти!

— Дверь у тебя за спиной. Понял?

— Да понял, понял!

Она кивнула и ослабила хватку.

— Да понял я, отпусти! — выдохнул он, поднимая к ней лицо. Если бы взглядом можно было убить, то Ксения уже наверняка свалилась бы замертво посреди собственной прихожей.

— Вали нахрен отсюда, — сказала она, живая и здоровая, давая свободу его мошонке, отчего он сам чуть не упал на пол — от облегчения и… какие уж тут синонимы — той самой свободы, неожиданно захлестнувшей все его существо. Ему только и оставалось, что упереться руками в собственные колени и тяжело выдыхать ставший неожиданно сладким воздух.

— Мегера, — пробормотал Парамонов, теперь уже не глядя на соседку и понимая, что протрезвел. — Мне вот просто интересно, что я тебе плохого сделал?

— Сам нарвался.

— Ясно, — он, наконец, разогнулся и снова навис над ней. Цвет лица из серого стал почти багровым. — Понятно. Спасибо. Тогда спокойной ночи, соседка.

— Ты б проспался, а? — скривила она губы. — Может, соображать начнешь.

— Это мысль, — хрипловато пробормотал он и совершенно неожиданно широко улыбнулся. — Если чего — я рядом.

Широко раскрыл дверь, а потом скрылся за ней, на этот раз закрыв ее за собой с предельной осторожностью, не издавая ни звука.