7

Желтый октябрь незаметно закончился, превратившись в серый и дождливый ноябрь.

Впрочем, Ксению это затрагивало меньше многих. Тучи проливались на тех, кто ходил по земле. Она же чаще летала над облаками. И что бы ни говорила мама, жизнь Басаргиной проходила в небе. На земле она скорее отмеряла часы — от полета до полета. Эти часы состояли из воскресных обедов, кофе с братом, кошмаров, от которых не избавляло время, и попадающего изредка в поле зрения соседа. Всегда с пакетами — либо из супермаркета, либо мусорными.

«Хозяйственный какой сантехник!» — мысленно брюзжала Ксения, намеренно избегая имени, которое, несмотря ни на что, — помнилось. Когда сталкивались во дворе, приходилось здороваться, тем и определяя границы соседского сосуществования.

Все это было незначительным. Куда важнее были полеты. Каждый из них добавлял опыта, часов, уверенности. И заигрываний Игоря, недавно ставших совершенно откровенными. Ксения чувствовала себя загоняемой в угол. Искала выход, собранно и методично. Но рассматривать варианты было сложно. Она по-прежнему не понимала, зачем ему вся эта возня.

Все чаще ей требовалась абсолютная концентрация. Следить за приборами, вслушиваться в голос диспетчера, сдерживать свои реакции на действия Фриза. И выдыхая после полета, позволяла себе перезагрузку. Скрывалась дома или в любимых местечках тех городов, куда забрасывал график.

В Вильнюсе таким был паб местной пивоварни в самом центре города, недалеко от Кафедрального собора, отчего там всегда было многолюдно и шумно. Камни по стенам подвальчика заставляли вспомнить о крепостях и рыцарях, их охраняющих, а многочисленные бутылки с разнообразными сортами виски за решетками и под замком возвращали в современность. Ксения любила сидеть на высоком стуле за столом, подвешенным к потолку, жевать жареный камамбер, макая его в домашний ягодный джем, разглядывать посетителей, выхватывать отрывки их разговоров, удивляться безостановочной жизнерадостности девочки-бармена, успевающей обслуживать нескольких клиентов одновременно и весело поглядывающей на них из-за стекол очков. Здесь странно вело себя время. Словно застывало, а стрелки как-то сами собой перепрыгивали сразу через пару отметок.

Сюда и пришла она в очередной раз, любимый столик — отдельный, в углу, под мутным зеркалом, в котором чудились побежденные тевтонцы — оказался свободным. За ним она и устроилась, присовокупив к традиционному камамберу на мятой бумаге с газетным принтом булочки с говядиной-гриль.

— Самая красивая девушка в Литве сегодня снова родом из Киева, — раздалось над ее головой Игоревым голосом.

— Самая обыкновенная, — отозвалась Ксения, заставляя себя смириться с неизбежным — сегодняшний отдых безнадежно испорчен.

— Неправда, — Фриз устроился на стуле напротив нее, даже не думая спрашивать, согласна ли она на его компанию. Но в последнее время это становилось привычным. — Просто красивым девушкам иногда нравится набивать себе цену. Будешь вино? Здесь вкусное?

— Здесь нет вина.

— Ну что-то же есть? Что ты любишь?

— Есть пиво и виски.

— Ксю-ю-ю-юш, — протянул Игорь, чуть-чуть надув губы, — ну я же спросил, что ты любишь.

— Папину вишневку.

Он замолчал. Теперь уже надолго. Смотрел на нее в упор, откровенно разглядывая, — вязкий взгляд полз от глаз вниз, к губам, оттуда по подбородку к тонкой шее, и будто бы нырнул под пуговицы расстегнутой на воротнике рубашки. Потом вернулся вверх, к лицу. На его же устах застыла ухмылка — нисколько не портившая черт, но неприятная. Он правда был интересным. Старше ее лет на десять, с легкой проседью под форменной фуражкой, высоким лбом, глубоко посаженными темными глазами — то ли серыми, то ли зелеными. Нос с горбинкой, тонкие губы, часто сжатые, когда он концентрировался на чем-то. Красивый, черт подери, мужик. Только зачем-то решивший испортить ей вечер.

— Ксюшка, это не смешно, — наконец, проговорил Игорь, стирая с лица ухмылку. — Ты не заяц, я не волк.

— А кто вы, Игорь Владимирович? — спросила Ксения, глядя ему в лицо немигающим взглядом.

— Ну вот я и пытаюсь понять, кто я для тебя.

— КВС.

— Ну, допустим. И все?

Ксения сжевала кусочек сыра, перед этим долго купая его в варенье. Потом заговорила:

— Как вы здесь оказались?

— А я всегда знаю, где ты находишься. У меня радар на тебя настроен.

— Зачем?

— Потому что ты мне нравишься. Потому что я взял тебя в экипаж и носился с тобой, как с писаной торбой. Никто не брал, а я взял. И еще потому что ты слишком хороша, чтоб тебя упустить.

— Вы предъявляете мне долг?

— Не долг. Право на благодарность. Сама подумай. Бегала девчонкой тут, не знала, с какой стороны к аэробусу подступиться после своего кукурузника. Если бы не моя личная просьба, кто бы тебя на работу взял? Женщина в кабине пилота.

— Попахивает феодализмом, — Ксения усмехнулась и спросила в лоб: — Чего вы хотите, Игорь Владимирович?

— Ну раз уж мы до феодализма дошли, то… права первой ночи, — хохотнул Фриз и вскочил с места, направившись к бару.

Передышка была временной.

Вдохнуть.

И выдохнуть, понимая, что никуда он не денется.

Он вернулся обратно с большой кружкой пива, на ходу отпивая из нее глоток и прикрывая глаза, будто наслаждался вкусом. Чепуха, отвлекающий маневр. У Фриза охота на нее. Словно в подтверждение этому он уселся рядом, еще и стул придвинул чуть ближе, еще откровеннее посягая на ее пространство.

— Классное место. Жалко, раньше не заглядывал, — отвлеченно проговорил он. И снова включил внутренний бульдозер: — Так вот. Ты мне нравишься. Давно и сильно. Почему бы нам не попробовать? Уже столько времени прошло, и я был достаточно терпелив, я же понимаю, каково тебе, но я-то живой.

— Кто ж спорит, — бесстрастно проговорила Басаргина. — Стюардессы, доктор Иванчук… Вам мало?

— Если будешь ты, то ни стюардесс, ни Иванчук.

— А кодекс этики?

— На него всем плевать.

— Мне не плевать.

— Ксюша, не ершись. Я внушаю тебе отвращение?

— Я не сплю там, где работаю.

Его глаза — те же самые, что в начале разговора, глубоко посаженные, то ли серые, то ли зеленые — резко вспыхнули. Она бы даже могла услышать, если бы Фриз скрежетнул зубами. Но нет, улыбка на его лице стала еще безмятежнее, в отличие от взгляда.

— А зря. Снять напряжение… помогает. Ты, в общем, подумай. Я не давлю. Но либо ты со мной везде — и на борту, и за бортом. Либо… — он развел руками.

— Что?

— Расслабься, выдохни.

Ксения вопросительно воззрилась на командира. Тот в свою очередь отхлебнул пива и прищурился:

— А если не захочешь, ничего не будет. Я подожду.

— Не надо ждать. Я не хочу.

— Ну… поглядим, Ксюш. Поглядим, — обманчиво мягко ответил Фриз. — Потому что не будет не только меня — еще и полетов. Я-то как тогда знал, кому шепнуть, так и теперь знаю. Так что ты думай. Доброй ночи?

— Это шантаж? — вскинулась Басаргина.

— Не-е-е-ет! Ты чего? Это шутка! — хохотнул он. Поднялся и снова глянул на нее: — Я же говорю. Расслабься. Выдохни!

И с этими словами, не оглядываясь, убрался прочь. Его шаги по изогнутым ступеням, ведущим к проспекту, провожал ее спокойный взгляд. Нервозность выдала лишь рука, нашарившая на столе трубку и вцепившаяся в нее, как в спасительную землю для блуждавших в океане неделями.

Ксения посмотрела на экран. Механически вошла в настройки. Точка доступа. Что там дальше. ВацАп. Контакты. Брат…

Включила мозги. К чему озадачивать? Ничего не произошло такого, что нельзя исправить. Все здоровы и живы. Несколько слишком живы, конечно. Ксения скривилась. Не хочет она ничего и ни с кем! Почему это так сложно уяснить?!

А посреди ночи осенило новое: дальше что?

Ей с ним летать, тогда как он считает ее присутствие в экипаже — собственным достижением. И к черту все, чего добилась второй пилот Басаргина К.В. — оказывается, совсем не она… Фриз! За нее летал, сдавал экзамены, проходил собеседования. Как просто.

Наверное, это был едва ли не самый тяжелый ее полет. Вглядывалась в приборы, вслушивалась в голоса диспетчеров. Набираем высоту… курсом на… эшелон три один ноль… подходим к пересечению трасс… Киев контроль…

Некогда думать о том, что в соседнем кресле сидит мужчина, который объявил себя хозяином ее жизни. Она не имеет права на ошибку — ни в небе, ни на земле.

Когда выходила из диспетчерского пункта, оглядывалась по сторонам как тот самый заяц от того самого волка. Но Игорь, кажется, предоставил ей время для следующего хода. В отличие от шанса… Белые начинают и выигрывают. Только она не собирается сдаваться. И все еще можно пройти в дамки. Надо лишь хорошенько подумать.

Ксения выбралась с парковки и выпустила весь накопившийся гнев. Злые мысли прорывались обрывочными словами о мужском шовинизме и идиотизме бытия. В выражениях не стеснялась. Один мнит себя вершителем судеб, другой — считает нормальным вваливаться к ней пьяным. Лишь потому, что природа сотворила их с членом между ногами, туда же впихнув и мозги. И эти недомозги совершенно серьезно считают, что она должна растечься мимишной лужицей от предвкушения банального траха. Почему каждый мужик мнит себя гигантом секса?

Откуда этот сбой в их чертовом генетическом коде?

Басаргину несло по киевским улицам и ухабам собственных размышлений. Эту гонку прервал завибрировавший телефон.

— Ты чего хочешь? — ядовито поинтересовалась у него Ксения и глянула на экран. Звонила мама. Пришлось снизить обороты и, приняв звонок, она проговорила: — Привет, мам!

— Ксюша, привет! — радостно прощебетала женщина из другой гендерной вселенной, произведшая ее на свет. — Прости, не дождалась звонка, решила сама. Как долетела?

— Хорошо долетела, не переживай. Вы как?

— Отлично, Ксюш. Придумываем с папой, как юбилей отмечать. — В этом году они справляли коралловую свадьбу. Идеальная жизнь, ничего не скажешь. — Вариантов масса. Ресторан или ресторан… или еще в ресторан можно. Чего посоветуешь?

— Гостей много намечается?

— Да все свои. Сама понимаешь, немало — почти все, кого за жизнь накопили.

— И вот надо оно вам?

— Тридцать пять лет все-таки… Ну и когда у меня будет еще повод отца в костюм нарядить? Ты же его знаешь, даже на работу в свитере.

— Ну если ради костюма… Тогда ресторан, без вариантов.

— Вот видишь! И ты сделала такой же вывод. Придешь?

— Приду, конечно. Если это будет суббота. Ты же знаешь…

— Знаю. Мы подстроимся! И под тебя, и под Диню. Все равно только в декабре, времени куча. Слушай, Ксюш, а ты одна придешь или… а?

— Или что?

— Да ничего такого! Ты только не злись… — Маргарита Николаевна явно замялась, но все-таки бросилась грудью на амбразуру — кто бы сомневался. Как говорил отец, смелость есть преодоление страхов и сомнений. — Помнишь Володю Панченко… Папин зам. Иногда у нас бывает. Он же развелся в прошлом году, а тут про тебя спрашивать стал частенько. Не пригласить его нельзя, сама понимаешь. А он явно… ну… рассчитывает…

«Он рассчитывает! — промелькнуло в голове. — Даже знаю, на что он рассчитывает!»

— Ты докатилась до сводничества? — не сдержавшись, брякнула дочь.

— Нет, конечно! Не опошляй, пожалуйста. Никто же не настаивает.

— Ты именно этим и занимаешься. Настаиваешь. Постоянно, — голос ее почти звенел. — Я устала! Я рада за вас с папой, но это не значит, что я стану проживать вашу жизнь.

— Ну что плохого, если сложится? Вот что?!

— А я тебе и сейчас могу сказать, что ничего не сложится.

— Ну он же неплохой, серьезный, неглупый. И симпатичный. Что тебе не так?

— Мама, я не хочу чужих носков под своей кроватью. Даже если они неглупого и симпатичного мужика.

— Я не заставляю тебя с ним жить!

— Да? — съехидничала Ксения. — А что ты делаешь?

— Предлагаю пообщаться! У тебя с общением в последнее время проблемы, ты не видишь?

— Да у меня валом общения! О! Как раз Денис звонит. Тоже явно пообщаться хочет.

— Ксюша! — скорбно воскликнула мать. — Так придешь?

— Приду. Но к вам с отцом, а не к Володе вашему.

— Не злись. Я тебя люблю. И папа тоже.

— И я вас люблю. Но вам, кажется, этого недостаточно.

— Мы хотим видеть вас с Денисом счастливыми. Не заводись только… Ладно… Я отключаюсь, говори с братом.

— Пока. Папе привет.

Ксения сделала глубокий вдох, сердито рыкнула и набрала Дениса.

— Ну вот с кем ты там трындишь? — моментально взял трубку брат. — Фиг пробьешься!

— И тебе привет, — не осталась в долгу Басаргина. — С мамой я говорила. Ты про юбилей века в курсе?

— А у меня есть варианты?

— Собираешься?

— Саботаж грозит расстрелом!

— Прям теряюсь. Тебе тоже подготовили… подарок?

— В смысле?

— В смысле невесты. Дэн озадаченно замолчал. Видимо, соображал, что к чему. Когда сообразил, решил на всякий случай уточнить: — А должны были?

— Могли, потому что мне нашли жениха, — проворчала сестра. — Достали. Не могу больше. Так бесит, Динь.

— У-у-у-у-у-у! Совсем довели! — констатировал Денис. — Лайфхак хочешь?

— В смысле? — теперь была ее очередь уточнять сакральный смысл происходящего.

— В смысле лови выход. Я договорюсь с Женькой Лапшиным. Идешь с ним на пьянку. Радуешь родителей. То у тебя ни одного кавалера, то двое. Может, хоть на время их заткнешь. И повеселишься заодно!

— Что значит «повеселишься»?

— Ну прикинь! Один салатик подкладывает, другой на танцы зовет. Королевна, а!

— А потом?

— Не знаю, не придумал, — продолжал ржать Денис. Его явно несло. — Можно домой на такси, можно на бровях, можно им дуэль устроить, выбрать сильнейшего… Я лично ставлю на Женьку.

— Ты совсем охренел?

— Чего?

— Да ничего! Ну тебя к черту!

— Э-э-э-э! — кажется, Дэн начал прозревать и сдавать назад. — Ты чего! Я всего лишь предложил поржать!

— Считай, я поржала, — буркнула она в ответ. — Ладно, я приехала, потом созвонимся.

— Не обижайся! Ты же свой парень!

— Пока! — попрощалась сестра и отключилась в надежде, что маразм происходящего на сегодня себя исчерпал.

Но ошиблась.

Едва свернув во двор, она воздала хвалу собственным реакциям, которые позволили ей избежать столкновения со стоящей поперек въезда скорой. Ксения выскочила из машины, чтобы узнать, что случилось, обогнула белоснежную реношку с яркой красной полосой и почувствовала, как внутри нарастает и без того не унявшееся бешенство.

У открытой дверцы минивэна, под неверным фонарем крайнего подъезда ворковал с медсестрой имбирный водопроводчик. Впрочем, судя по одежде, он оказывался совсем не сантехником.

— На-а-адо же! — протянула она, когда подошла к Глебу. — Вы типа лечите людей, а не трубы.

В этот самый момент Парамонов держал барышню, расслабленно, но любопытно косившуюся на пришелицу, за талию и явно намеревался целовать. Услышав соседкин голос, обернулся, и на лице его нарисовалась совершенно исключительная улыбка, которая должна была сразить Басаргину сразу и наповал. Руки от медсестрички не убрал. Но корпусом вполоборота повернулся к Ксении.

— Подрабатываю! — объявил он. — На полставки!

— Где именно?

— Водопроводчиком, естественно! Основное место работы у меня в этой машинке, да, Илон? — подмигнул он девице.

Та кивнула и спросила:

— А при чем здесь водопроводчик?

— Вы прогорите, — одновременно с ней сказала Ксения, — если и дальше будете подрабатывать безвозмездно.

— Это вы сейчас совет даете? — Глебовы темные брови подлетели вверх.

— Типа, — мрачно подтвердила Басаргина, — в заботе о вашем материальном достатке. А то ведь трубы не только текут, но и горят, да?

— Ну, бывает, горят, — уголки его губ резко опустились. Как и руки, державшие до этого момента медсестру, которая, как за теннисным мячом, следила за их репликами. — Только, кажется, это вообще не ваша забота.

— Совершенно не моя. Моя забота — как долго вы собираетесь здесь торчать, перегораживая въезд. Вероятно, ваша работа не доставляет вам хлопот, и вам недосуг торопиться домой. Я же устала и хочу отдохнуть.

Глеб несколько секунд смотрел в ее лицо. Молча. Потом отчетливо буркнул: «Ну ладно». И ломанулся к кабине, долбанув по дверце:

— Петрусь, отъезжай, тут проехать не могут!

— Вы крайне любезны, — поблагодарила Ксения и вернулась в свою машину.

А Илона, хлопнув наращенными ресницами, деловито поинтересовалась:

— Что за припадочная?

— Соседка сверху… Затопила меня как-то, — сердито ответил Глеб, чувствуя, что происходящее долбит несколько сильнее, чем следовало бы.

«Трубы горят!»

— А впечатление такое, будто это ты ее затопил. Совсем люди совесть потеряли.

— Ладно, Илон… — не слушая ее и наблюдая за перемещениями автомобилей во дворе, пробормотал он. Реношка скорой как раз проехала вперед, освобождая проезд. А черный Инфинити чокнутой стюардессы, заставивший его ухмыльнуться, плавно проплыл мимо Парамонова с Илонкой. Хозяйка жизни. А кто хозяин этой хозяйки, что у нее такая тачка?

Стюардесса припарковалась недалеко от подъезда и так же плавно выплыла из авто, уже через мгновение скрывшись в подъезде. Пальто, каблуки, элегантно подобранные волосы. Теплые, чтоб их… Парамонов отмер. Посмотрел на Илонку и мрачно проговорил:

— Езжай. Петьке к жене надо, тебе тоже… куда там… пока?

— Олежка в ночь ушел, — улыбнулась Илона.

— Ну непруха у тебя сегодня, че! — раздраженно повел плечами Глеб. — Один мужик в ночь ушел, другой с суток пришел.

— Ты чего, Глеб?

— Ничего! Черт… Я… я устал, правда, — он заставил себя погасить исходящую от него волнами злость и повернулся к медсестре. — Прости. Езжай. Мне хоть немного поспать, я позвоню.

— Хорошо, конечно, — пробормотала Илона, поднялась в салон скорой и махнула рукой. — Пока!

— Давай! — крикнул Глеб. И, не глядя, как минивэн покидает двор, ринулся в подъезд. Не желая анализировать своих действий — к черту анализ! Какой тут анализ, когда внутри клокочет что-то живое и ищет выхода. Несколько недель вежливого «здрасьте» и кивков головы в знак узнавания для того, чтобы сегодня вот это все… Чтобы расставить акценты? Кем она там его считает…

Потрясающе!

Глеб взметнулся по лестнице наверх, на два пролета, замер перед дверью. Только на мгновение, чтобы отбросить сомнения. Стоит ли заводиться? Да уже завелся! Сама виновата. И его пальцы нащупали знакомую кнопку звонка.

В этот раз дверь открылась почти сразу. На пороге возникла Ксения. В форменной юбке, блузке и босиком.

— Привет, стюардесса! — прогромыхал Парамонов на весь подъезд. — Пустишь?

— Зачем?

— Хочешь на пороге?

Ксения удивленно вскинула брови. Глеб сожрал.

— Значит, будет на пороге, — пробормотал он. — Не хочешь объяснить, что случилось?

— С какой стати?

— С такой, что это я сейчас по самые уши в дерьме. И хочу понять, по какой причине ты меня в него опустила.

— Идите к черту! Я не имею не малейшего желания с вами объясняться.

— Зато я имею! — заорал Парамонов, и по подъезду его голос понесся объемным гулом, вверх, заглядывая в лестничные пролеты. — Вы меня затопили, я привел в чувство вашу квартиру. Я повел себя невежливо — я извинился. Вы извинения приняли. 1:1. Сейчас что это такое было? Кто дал вам право?

— Не орите на меня! — сорвалась на крик и Ксения.

— То есть орать на вас нельзя? А вам оскорблять — можно? Вы людей за кого считаете? За грязь?

— Только не говорите, что вы обиделись!

— Я? Да со мной все в порядке. Я пытаюсь понять, что не в порядке с вами, что вы беситесь!

— А это уже не ваша забота!

— К счастью! Потому что вашему трахарю, я гляжу, не позавидуешь!

Ответом ему послужила пощечина. Ксения ударила сильно, наотмашь, со всей злостью, которая накапливалась со вчерашнего вечера и искала выхода.

Его голова мотнулась в сторону так, что на лоб упали зачесанные назад волосы. Она только и успела, что разглядеть дикое выражение его глаз, которое вряд ли сильно отличалось от накрывшего ее бешенства. А поворачивался обратно он нарочито медленно, потирая щеку. Будто бы выжидал секунда за секундой, когда схлынет. Ни черта. Оно продолжало давить на грудную клетку, стягивало рвущееся наружу чувство ярости.

— Ну чё? — обманчиво тихо спросил он. И уже этот его полушепот слышать могла только Ксения. Пролетам он его не доверил. — Легче стало?

— Я всего лишь воздала вам за хамство, — возмутилась она.

— Действительно, чего это я. Можешь ещё раз попробовать отодрать мне яйца. Тебе же понравилось. Что с алкашом сделается?

— Да запросто! — бросила Басаргина ему в лицо.

Словно сама была пьяной, ухватилась пальцами за борта его расстегнутой куртки и, притянув себя к нему, отчаянно впилась в его губы. Язык ее быстро, нервно блуждал по его зубам, толкаясь и настаивая. Губы дрожали, и сама она вздрогнула, как от озноба, продолжая цепко держаться за Глеба.

Кажется, он совсем ничего не понял. Но понимал ли он хоть что-нибудь в том, что касалось чокнутой соседки сверху с первого дня их знакомства? Да нихрена! Только злость до ощущения раздрая во всем теле принадлежала теперь им обоим.

Все, что мог сейчас, в эту минуту, — обхватить ее в ответ, вдруг осознав: ей это нужно. Зачем-то нужно! Его руки сперва неуверенно легли ей на спину. В то время, как собственные губы он уже не контролировал. Поддавшись ее напору, они словно ожили, узнавая изгибы ее рта. И он дошел до того, что не только впускал ее язык в себя, он сам вторгался в нее, прижимая к себе так крепко, что, если бы она и хотела вырваться, уже не смогла бы.

Но она и не хотела, и не пыталась. Не разрывая поцелуя, забралась ладонями под куртку, провела по груди к плечам, принуждая его отнять руки, освободиться от рукавов. Куртка упала к их ногам, они того и не заметили. Стояли на пороге, сцепившись друг с другом так, словно всего им было мало. И поцелуй — с первой секунды не оставляющий никакого пространства для отступления, откровенный, почти жестокий — ни один из них не желал разрывать. Он царапал ее своей щетиной, знал, что ей больно, но лишь сильнее прижимался к ее лицу, снова и снова толкаясь языком внутрь рта.

Его пальцы пробежались по ее животу, цепляя ткань блузки, выдергивая ту из-за пояса юбки, добираясь до голой кожи — теплой и мягкой. И тут же продираясь сквозь пуговицы, безбожно дергая их — тело, получить тело, чтобы чувствовать его под ладонями. Она отстранилась, сделав шаг назад, и тут же потянула его за собой. Снова отступала, одновременно расстегивая кнопки медицинской рубашки. Следующий шаг — и ладони наткнулись на трикотаж футболки. Ее он снимал уже сам. Быстро, рывком. Мельком, мгновением — захлопнул дверь. Теперь они стояли в прихожей, ставшей центром Вселенной в эти роящиеся секунды. Он ощущал, как тяжелое дыхание вырывается через его приоткрытый рот — тоже рваное, часть кружащего вокруг света. И видел ее раскрасневшееся лицо, болезненно-алые губы, истерзанные им. Они выбили из головы все последние сутки, в которые он в очередной раз не ощущал себя человеком, способным на чувства. Чувствовал ли сейчас? Только желание немедленно, сию минуту прикоснуться к ней.

— Твою мать, — глухо пробормотал Глеб и снова рванул ее на себя, теперь уже покрывая колючими, жалящими касаниями губ ее шею, ключицы, грудь, скрытую кружевом. Кружево бесило, и он тянул его вниз, одновременно свободной рукой забираясь по ее бедру под юбку.

Она позволяла. Принимала его поцелуи. Блуждала ладонями по его горячей коже. Сосредоточенно и целеустремленно. Оттянула в сторону резинку медицинских брюк и запустила руку ему в трусы. Сейчас там было тесно. Кончиками пальцев она провела по сжатому бельем члену, чувствуя, как с каждым прикосновением он наливается все сильнее. А в голове резко и больно запульсировало. Так же, резко и больно, пульсировало внизу живота.

«Отодрать мне яйца… Отодрать яйца… Отодрать… О-то-драть…»

— Презерватив есть? — хрипло спросила она и снова вздрогнула — холод в очередной раз пробежал вдоль спины.

— В бумажнике. В куртке. Я… сейчас.

И снова замельтешили секунды. Пока он поднимал с пола вещи. Пока рылся в карманах. Пока доставал серебристый квадратик презерватива. Секунды — чтоб прийти в себя. Опомниться. Сказать себе: стоп.

Не хотел. Какой смысл?

И снова шагнул к ней — чтобы слышать ее дыхание, чтобы вплотную.

Она теперь опиралась на тумбочку, к которой отошла за те секунды, что он возился с одеждой. И, едва оказался рядом, выхватила презерватив. Больше не давая ни себе, ни ему времени, стянула вниз штаны вместе с трусами. По-мужски, зубами, разорвала фольгу. Раскатывать резинку вдоль твердого, сильного члена было легко. Повторяющимися скользящими движениями она спускала кольцо презерватива все ниже, ощущая ладонью, на которой оставалась смазка, абрис головки и мощной вены, вздувшейся кровью и возбуждением. Мягко сжимала руку вокруг требовательно вздрагивающей плоти. И неожиданно отпустила. Пристально, не моргая, смотрела ему в лицо, не отводила глаз ни на мгновение. Подтянула юбку наверх, быстро скинула свое белье и, откинувшись к стене, широко развела бедра, приглашая в себя.

Больше он уже не ждал. Сил ждать не осталось. Откуда она, черт подери, взялась в этот вечер? Толкнулся вперед, заполняя ее собой и выдыхая. И одновременно ощущая ее запах — горьковатых духов и чего-то индивидуального, чем пахнут женщины, непохоже друг на друга. И нихрена не мог заставить себя быть медленнее, осторожнее. Как с катушек слетел. Как если бы давно никого не было. Вдавил ее в стену сильнее, подхватил под ягодицы и сильно, глубоко, с размахом врезался в ее тело. Смотрел прямо в глаза. В искорки радужек. В россыпь веснушек по лицу. И не медлил, ни черта больше не медлил, доводя и себя, и ее до одурения.

Она держалась за его плечи, сильно вжимая пальцы в кожу. Короткий маникюр не оставит отметин, медичке не о чем будет волноваться. Подавалась к нему на каждый толчок. Сжимала мышцы, удерживая его на мгновение дольше, чем в заданном им ритме. Отпускала, чтобы через секунду чувствовать новый толчок и прикосновение его кожи к своей. Прикрывала глаза, обхватывала его ногами и продолжала двигаться в унисон с ним.

Звуков не стало никаких, кроме шлепков плоти и их напряженного тяжелого дыхания. До самого конца, частого, все ускоряющегося дыхания, вырывающегося сквозь зубы, крепко сжатые у обоих из упрямства. Без стонов, без вскриков. Только с несдерживаемым биением сердца — разве сердце удержишь? Гулкие удары под кожей, что ощущалась ладонями, кажется, везде, повсюду. И сильнее всего… Глеб запустил ладонь вниз, коснулся большим пальцем ее клитора и в том же ритме, в котором двигался, стал поглаживать его — хотел там, именно там и именно теперь ощутить пульсацию.

Не сдержавшись, она дернулась, когда его палец обжег возбужденную точку. Перехватила запястье его руки, нажала сильнее, направляя, и впивалась зубами в губы, когда из горла рвался наружу крик. Наверное, это стало последней каплей. Ее закушенная до боли губа. Глеб негромко ухнул и впился в ее рот своим, отнимая у нее возможность сдерживаться. Но ушей его так и не коснулся ни единый звук. Она целовала его, теперь уже не зло, но по-прежнему жестко. Не замечая его щетины, не думая, что будет утром с ее лицом. Наполненность им — большим, горячим, влажным, резким — сметала все ее мысли.

Он сдался первым. Изменил ритм, вбиваясь глубже, размереннее, вдавливая ее в себя, пропитывая кружево бюстгальтера и блузку капельками собственного пота, оставляя на ней свой запах, а на себе — ее, и понимая, что сейчас кончит. Оторвался от ее губ, запрокинул голову. И сильнее нажал на клитор, там, где она показала, доводя ее до оргазма.

Она забилась, крупно, всем телом вздрагивая. Твердо намереваясь оттолкнуть его от себя, но только сильнее сжимала. Пальцами, ногами, конвульсивно сокращающимися мышцами. И шумно выдыхала воздух, рвущийся из легких. От этих ее конвульсий перед его глазами запестрили цветные пятна. Подгибались ноги. И черт его знает, как он еще стоял, как не навалился на нее всей своей немаленькой массой. Все, что мог, — уткнуться лицом ей в шею и глубоко дышать. Вдыхать ее. И ловить себя на мысли, нелепой, дурацкой — ему нравится, как она пахнет. Женщина, перекрывающая кислород, шикарно пахнет.

Накатившее отпускало. Тело становилось расслабленным и начинало ныть от неудобства. Ксения спустила ноги, разжала пальцы, давая Глебу свободу. Щекой потянулась к его волосам, но от прикосновения к ним быстро, резко, так же, как многое в этот вечер, пришла в себя.

— Ты знаешь, где ванная.

— Знаю, — ответил Парамонов, безошибочно чувствуя, что надо отстраниться. Но перестать смотреть на нее не мог. Как в лихорадке, ей-богу. Снял презерватив, связал узлом, подтянул на место брюки. — Я воспользуюсь твоим мусорным ведром?

— В кухне, — глухо ответила Ксения. Сползла с тумбочки, оправила юбку и нетвердыми шагами пошла в комнату. Его шаги по квартире тоже дались ему странно — с каждым следующим в голове все отчетливее, будто шелуха слетала, обозначался вопрос: дальше что?

Нет, она дала четкий ответ. Дальше — душ. А потом? Это же не по пьяни, когда можно сделать вид, что не было, это вполне осознанное — ей надо. И ему. Ему ведь тоже. Нет уж, лучше даже не нырять в эти глубины, не думать.

Глеб сглотнул, открыл дверцу под мойкой, выбросил презерватив. Поплелся в душ. Несколько мгновений втыкал на пластик — до сих пор разобранный. Бред какой-то. А после, недолго думая, разделся и влез в душевую кабину. Смыть с себя весь этот день, весь этот чертов вечер, налипший на кожу. Быстрыми движениями растереть по телу, откинуть назад голову, подставляя струям лицо. И чувствовать, как к горлу подкатывает глупый смех. Совершенно дурацкий, необъяснимый.

Смеялся, вытираясь первым попавшимся найденным полотенцем и веселясь на тему, что ей это вряд ли понравилось бы. Смеясь, оделся. Вышел, снова оказавшись в том измерении, в котором прихожая представлялась центром Вселенной. И продолжал негромко ржать — над собой и над ней одновременно.

— Тебя как зовут, стюардесса? — крикнул он, толком не понимая, где она находится, и не желая прислушиваться к звукам в квартире.

— Не вижу повода для знакомства, — отозвалась Ксения, появляясь на пороге комнаты. Руки ее были вскинуты вверх, отчего широкие рукава длинного домашнего халата сползли к плечам. Она стянула волосы в хвост и взглянула на Глеба. Лицо уже без макияжа и эмоций. Ничто не придавало ему живости. Парамонов пожал плечами и глянул себе под ноги. Потом снова на нее.

— Свободен? Могу идти? — осведомился он.

— Спокойной ночи, — кивнула она.

— Спокойной, — Глеб поднял с пола куртку, пошел к двери. Остановился и снова посмотрел на нее. Задержал взгляд на лице, пустом, холодном. Схлынуло все наносное, и он уже даже сомневался — не показалось ли ему.

— Знаешь, — проговорил он весело и зло одновременно, — а это оригинально. Такой новый способ оставить мужика без яиц?

— На войне все средства хороши.

— А у нас, значит, война?

— У меня… — пробормотала Ксения.

— Ааа… тогда буду считать себя случайно попавшим под танк, — с этими словами он крутанул замок и вышел из ее квартиры. Дверь громко хлопнула. Теперь точно неспроста. Сам дернулся от грохота, но сбежал вниз, не останавливаясь. Влетел к себе, швырнул ни в чем не повинную куртку на кресло, оказался возле бара. Внутри клокотало унижение, которое хоть как ни гони — вот оно. #Даженечеловек. Имбирный водопроводчик.

Парамонов достал бутылку коньяку, плеснул в стакан. Да так и замер над ним. Понимая, что если вот сейчас сделает — то это уже все. Не выберется. Назад не выберется.