Пролог · Мой юбилей

Пролог Мой юбилей

Говорят, женщине столько лет, на сколько она себя чувствует.

Я в день своего сорокалетия чувствовала себя:

— на девяносто — когда наклонялась за упавшей салфеткой;

— на двадцать семь — когда смотрела на новое платье и думала, что в нём у меня ещё очень даже есть шансы на личное счастье;

— и на все сто пятьдесят — когда понимала, что к шести вечера у меня дома соберутся родственники, друзья, дети, бывшая свекровь моей подруги, зачем-то приглашённая мамой, и человек, ради которого я, дура взрослая, до сих пор иногда крашу губы не просто бальзамом, а чем-то посерьёзнее.

Юбилей. Слово-то какое неприятное. Будто не праздник у тебя, а торжественная регистрация вступления в возраст, когда уже начинают дарить не духи и бельё, а ортопедические подушки, сертификаты на массаж спины и фразы вроде:

— Сорок — это новые тридцать.

Конечно. А геморрой, видимо, новый пирсинг.

Я с самого утра бегала по квартире, как женщина, которую забыли предупредить, что она именинница, а не персонал обслуживающего ресторана.

На кухне шкворчало мясо.

В духовке доходил жюльен.

На балконе охлаждалось шампанское.

Сын орал из комнаты, что пёс украл у него праздничный галстук.

Дочь орала из ванной, что если я ещё раз трону её фен, она меня переживёт и красиво оденется на мои поминки.

Всё было очень по-семейному. Очень по-домашнему. Очень в духе женщины, которая сорок лет шла к личной зрелости, а пришла к тому, что у неё огромный рыжий пёс по кличке Гусь жрёт сервировочные ленты, ребёнок ищет галстук в холодильнике, а она сама, стоя посреди кухни в халате и с ножом для мяса в руке, думает только о том, чтобы никто не сдох до прихода гостей.

— Мам, я серьёзно! — заорал Егор. — Он его ел!

— Кто?

— Гусь!

— Галстук?

— Ну не меня же!

— Это пока, — пробормотала я, переворачивая мясо. — Дай ему время.

Гусь в этот момент сидел у двери кухни с выражением такой нравственной чистоты на морде, будто не он пять минут назад был пойман с моим подарочным пакетом в зубах.

Собаки вообще очень похожи на некоторых мужчин. Тоже сначала смотрят преданно, потом портят тебе жизнь, а потом сидят красивые и делают вид, что ты всё сама придумала.

Я покосилась на пса, и он даже не смутился.

— Мама! — снова донеслось из ванной. — Ты брала мой спрей с термозащитой?

— Я вообще не знала, что в нашем доме у кого-то есть термозащита, кроме меня!

— Значит, брала!

— Вика, мне сегодня сорок лет, я имею право на маленькие преступления!

— Тогда я тоже имею право не выходить к твоим гостям!

Подростки — очень интересный вид людей. Они питаются воздухом, раздражением и твоей нервной системой. Но выглядят при этом так, будто это ты портишь им жизнь самим фактом своего существования.

Я уже открыла рот, чтобы сообщить дочери, что её право не выходить к гостям закончится ровно в тот момент, когда я перестану оплачивать её интернет, но тут зазвонил телефон.

На экране высветилось: Мама. У меня на долю секунды зажмурилась душа. Потому что мама никогда не звонит просто так в день торжества. Мама звонит либо с улучшениями плана, либо с катастрофой.

— Да, мам.

— Алина, ты только не нервничай.

Ну конечно. Классика. Если бы существовал международный рейтинг фраз, после которых у женщин дёргается глаз, это выражение давно взяло бы золото, серебро и кубок зрительских симпатий.

— Уже поздно, — ответила я, глядя, как Гусь подбирается к пакету с тарталетками. — Что случилось?

— Ничего страшного, — бодро сказала мама. — Просто я подумала, что стол у тебя большой, места всем хватит…

— Мам.

— И пригласила Тамару Сергеевну.

Я медленно прикрыла глаза.

— Зачем?

— Ну как зачем? Она тебя с детства знает.

— Она меня с детства терпеть не может.

— Не преувеличивай.

— Мам, эта женщина в мои двенадцать сказала, что у меня «слишком живое лицо для девочки». Я до сих пор не уверена, что это не было проклятием.

Мама фыркнула.

— Ой, брось. К старости люди мягче становятся.

Я хотела сказать, что у Тамары Сергеевны старость просто набрала дополнительную форму злобы, но не успела. Мама радостно добила:

— И ещё Нелли придёт.

— Какая Нелли?

— Артёма бывшая жена.

На секунду в кухне стало очень тихо. Даже мясо, кажется, перестало шкворчать из уважения к моменту.

— Мама, — сказала я очень спокойно, а именно этим голосом обычно сообщают о предстоящем убийстве. — Повтори.

— Ну а что? — искренне удивилась мама. — Они же нормально общаются. У них общий сын. Всё цивилизованно.

— У них — может быть. А у меня юбилей.

— Вот именно. Что может быть прекраснее, чем взрослые люди, которые спокойно сидят за одним столом?

— Расстрел, — ответила я. — Примерно всё может быть прекраснее.

Мама, как и большинство матерей, искренне верила, что если собрать людей вместе, накормить их и выдать им салфетки с золотым тиснением, они автоматически станут приличнее и духовно ближе.

Жизнь раз за разом доказывала обратное. Мама оставалась оптимисткой.

— Алина, не драматизируй, — сказала она. — Нелли зайдёт ненадолго. Поздравит и уйдёт.

Это, конечно, всё меняло. Если в твоём доме на твоём юбилее появится бывшая жена твоего мужчины, но ненадолго — это же совершенно другое дело. Почти праздник.

Я хотела ответить что-то едкое, но в этот момент телефон коротко вздрогнул вторым сообщением. От Артёма. Я открыла чат.

«Нам надо поговорить. Сегодня»

И вот тут мне резко расхотелось шутить. У каждого взрослого человека есть набор фраз, от которых внутри сразу становится холодно. Не потому, что ты заранее знаешь беду.

А потому, что хорошее редко начинается с формулировки, будто тебя вызывают на внутреннее расследование.

Нам надо поговорить. Сегодня.

В день моего юбилея. Изумительно. Просто с блеском.

— Мам, я тебе перезвоню, — сказала я и сбросила вызов раньше, чем она успела возмутиться.

Пальцы стали липкими. Я быстро набрала:

«Если ты хочешь обсудить подарок, то имей в виду: я всё ещё за серьги, а не за бытовую технику»

Три точки появились почти сразу. Исчезли. Потом опять появились. Потом снова исчезли. Я смотрела на экран так, будто от скорости его ответа зависело, останется ли моя жизнь стоять на месте или сейчас с визгом полетит под откос.

Наконец пришло:

«Я приеду к семи. Нужно лично»

Я перечитала сообщение дважды. Потом ещё раз. И в груди появилось это мерзкое ощущение — словно под рёбра кто-то медленно вставил тонкую холодную спицу.

Что-то было не так. Очень не так. Артём не писал таким тоном, если речь шла о чём-то хорошем. Для хороших вещей у него были смайлики, голосовые, шуточки, мемы, иногда даже цветы. А для плохих, видимо, вот это:

«Нужно лично».

Отлично. Что ж. Лично так лично. Я убрала телефон на подоконник и вдруг с яростью поняла, что если сейчас начну об этом думать, то просто сяду на пол рядом с этой чёртовой духовкой и буду смотреть в одну точку до пенсии.

Поэтому я выбрала старую, проверенную женскую тактику. Сначала — не рухнуть. Потом — всё остальное.

К пяти вечера я была:

уложена,

накрашена,

втиснута в тёмно-синее платье, которое делало из меня женщину, у которой всё если не хорошо, то как минимум дорого,

и уже настолько вымотана, что могла бы заснуть стоя, прислонившись к праздничной нарезке.

Но выглядела я великолепно. Это, пожалуй, одно из самых горьких женских умений — в дни, когда внутри всё вот-вот треснет, снаружи быть особенно красивой.

Первыми пришли мама с букетом и чувством выполненного стратегического плана. Потом Нина с мужем. Потом тётя Лида, которая обняла меня так, словно прощалась навсегда. Потом какие-то дальние знакомые, которых, видимо, тоже всосало маминым гостеприимством. Потом действительно явилась Тамара Сергеевна — в костюме цвета упрёка и с лицом женщины, которую жизнь недостаточно любила, поэтому теперь она сама решила никого не любить.

Она оглядела меня с головы до ног и сказала:

— Ну что ж. Для сорока очень даже.

— Спасибо, — ответила я. — Для вашего характера — тоже.

Мама шикнула. Я улыбнулась. К сорока годам начинаешь понимать, что если не кусать в ответ, тебя будут есть живьём с гарниром.

Нелли пришла в половине восьмого. Красивая, спокойная, в светлом брючном костюме и с коробкой, перевязанной серебристой лентой.

Я ненавидела её не за что-то конкретное. Просто некоторые женщины самим фактом своей безупречности действуют на нервы.

— С днём рождения, Алина, — сказала она очень вежливо.

— Спасибо, Нелли.

— Я ненадолго.

— Мама меня уже морально подготовила.

Она чуть улыбнулась, и в этой улыбке не было ни злорадства, ни напряжения. Ничего. Как будто это для меня было странное совпадение, а для неё — просто вечер вторника. От этого мне стало ещё хуже.

Артём к тому времени всё не приехал. Я ловила себя на том, что постоянно смотрю на дверь. Потом злилась на себя за это. Потом снова смотрела.

Гости ели, смеялись, переговаривались, кто-то уже просил включить музыку, Егор носился с псом по коридору, Вика снисходительно принимала комплименты по поводу своего платья так, будто делала всем одолжение.

А я ждала.

И чем дольше ждала, тем яснее понимала: если человек заставляет тебя волноваться в день рождения, особенно в юбилей, это уже не любовь. Это диверсия.

Он приехал, когда на часах было без десяти девять. С букетом. Слишком дорогим, слишком красивым, слишком поздним. И с лицом человека, который не просто опоздал, а шёл сюда через собственную трусость.

Я сразу это увидела. Женщина в сорок вообще многое видит сразу. Просто до этого возраста слишком часто прощает себе нежелание признавать очевидное.

Он вошёл, поцеловал меня в щёку, протянул цветы.

— С днём рождения.

— Спасибо, — ответила я.

Наши глаза встретились. И мне стало по-настоящему страшно. Потому что у человека, который любит тебя, не бывает такого взгляда на твоём празднике. Так не смотрят мужчины, которые собираются вручить серьги. Так смотрят люди, у которых в кармане лежит чужая правда, и они не знают, как засунуть её тебе под рёбра помягче.

— Ты опоздал, — сказала я.

— Знаю.

— Пробки?

— Нет.

И всё. Ни объяснений. Ни попытки перевести в шутку. Ни объятия подольше. Только этот короткий ответ, похожий на треск льда под ногой.

Я почувствовала, как внутри всё медленно собирается в один тугой узел. Но вокруг были люди. Мои гости. Мои дети. Мой чёртов юбилей, который я не отдам ему целиком.

Я взяла бокал, поднялась со своего места и, улыбнувшись так красиво, что сама бы себе поверила, сказала:

— Ну что, раз уж все собрались… давайте выпьем за то, что жизнь после сорока, как нас уверяют, только начинается.

— И очень хотелось бы, чтобы она хотя бы предупредила, в каком именно месте, — вставила Нина.

Гости засмеялись. Напряжение чуть отпустило. Я тоже улыбнулась. И только Артём не улыбнулся. Он смотрел на меня так, словно я уже стояла на краю, а он собирался сейчас не удержать — толкнуть.

Когда первый тост закончился, когда все снова заговорили, потянулись к тарелкам, зашуршали салфетками и зазвенели приборами, я наклонилась к нему и тихо сказала:

— Пойдём на кухню.

Он кивнул.

Мы вышли из-за стола почти одновременно, и почему-то именно в эту секунду я очень ясно поняла одну вещь: из кухни я выйду уже другим человеком.

Не лучше.

Не хуже.

Просто — другим.

На кухне пахло мясом, розами и чем-то ещё. Чем-то очень нехорошим. Я прикрыла дверь не до конца, чтобы не устраивать сцену с закрыванием. Всё ещё соблюдала приличия. Какая трогательная преданность этикету на пороге личной катастрофы. Повернулась к нему.

— Говори.

Он провёл рукой по лицу. Молча. Потом вдохнул. Потом ещё раз. И сказал:

— Алина, я не хотел делать это сегодня.

— Тогда зачем делаешь?

Он посмотрел на стол, на вазу, на нож, на салфетки — куда угодно, только не на меня.

— Потому что тянуть дальше уже нельзя.

Вот после этих слов у меня внутри всё оборвалось окончательно.

Даже странно, как тихо это происходит.

Без грома.

Без музыки.

Без вспышек.

Просто в какой-то момент ты точно знаешь: сейчас тебе сделают очень больно.

— Я тебя слушаю, — сказала я.

И он наконец посмотрел мне в глаза.

Лучше бы не смотрел.

— Я возвращаюсь к Нелли.

На секунду я даже не поняла смысл слов. Они прозвучали слишком буднично. Слишком просто. Как будто он сказал, что забыл в машине телефон.

— Что?

— Мы решили попробовать снова, — выговорил он. — И… это не только из-за нас.

Я уже знала, что будет дальше. Но всё равно не была готова. Никогда не бывает той подготовки, которая спасает от унижения.

— Она беременна, — сказал он.

И в ту же секунду в гостиной кто-то громко рассмеялся. Гусь залаял. Вика что-то ответила Нине. Зазвенели бокалы. Мир не рухнул. Просто меня из него вынули. Аккуратно. Без наркоза.

Я стояла и смотрела на мужчину, ради которого последние два года заново училась верить, ждать, скучать, радоваться сообщению ночью, покупать красивое бельё без повода и думать, что у меня ещё всё может быть не «в принципе», а по-настоящему.

А он стоял напротив с лицом усталого благородного подонка и сообщал мне, что пока я выбирала платье на свой юбилей, в моей жизни уже кончился один из главных смыслов.

— То есть ты, — произнесла я очень тихо, — решил сообщить мне в день рождения, что уходишь к бывшей жене, потому что она беременна?

— Я не хотел врать.

Я даже засмеялась. Не потому что смешно. Потому что иногда смех — это единственное, что не даёт тебе вцепиться человеку в лицо.

— Какое благородство, — сказала я. — А до этого ты, видимо, просто проводил исследование.

Он поморщился.

— Не надо.

— Что — не надо? — спросила я. — Не надо делать вид, что ты пришёл сюда как честный человек? Ты пришёл сюда на мой юбилей, с цветами, с опозданием и с новостью, после которой я должна, по-твоему, что? Понять? Простить? Восхититься твоей порядочностью?

— Алина, не устраивай истерику.

Я замолчала. Вот тут — по-настоящему. Потому что есть слова, после которых внутри не закипает. После них леденеет.

Я подошла к столешнице, медленно поставила на неё ладонь, чтобы не качнуться. Потом повернулась к нему. И очень спокойно сказала:

— Пошёл вон.

Он растерянно моргнул.

— Что?

— Я сказала: пошёл вон из моего дома. Из моего дня рождения. Из моей жизни. И сделай это быстро, пока я ещё помню, что мне сорок, а не сто.

Он шагнул ко мне.

— Ты сейчас на эмоциях…

— Да? — переспросила я. — А на чём, по-твоему, должна быть женщина, которой на юбилей подарили беременную бывшую жену своего мужика?

Он открыл рот. И именно в этот момент дверь на кухню чуть приоткрылась, и в щель просунулась голова Тамары Сергеевны.

— Я извиняюсь, — сказала она ледяным тоном, — но у вас тут либо трагедия, либо курица горит.

Я, не отрывая взгляда от Артёма, ответила:

— И то, и другое.

Тамара Сергеевна посмотрела на него поверх своих очков. Смерила так, что даже мне стало неприятно. И коротко сказала:

— Мерзавец.

После чего исчезла обратно. Удивительно, но именно это чуть не добило меня окончательно.

Не признание.

Не беременность Нелли.

Не сам факт ухода.

А то, что даже Тамара Сергеевна — женщина, способная испортить вкус пломбира взглядом, оказалась на моей стороне. Настолько всё было очевидно. Настолько он был жалок.

Я открыла дверь на кухню пошире.

— Уходи, — повторила я. — Сейчас.

Он ещё секунду смотрел на меня. Видимо, ждал, что я заплачу.

Что задам какой-то унизительный вопрос.

Почему.

Когда.

Ты её любишь?

А меня?

А если бы не ребёнок?

Не дождётся. У меня был юбилей. Я слишком дорого заплатила за это платье и за эти сорок лет, чтобы унижаться перед человеком, который пришёл сломать мне хребет и остаться при этом приличным.

Он вышел в коридор. Я — за ним. Гости замолчали почти мгновенно. Даже Егор остановился. Даже Гусь, кажется, понял, что сейчас происходит нечто важное и скверное.

Артём взял пальто. Нелли сидела за столом бледная, как бумага. И мне бы, наверное, следовало ненавидеть сейчас прежде всего её. Но нет. Женщина, которая беременна и хочет вернуть отца своему ребёнку, это одно. Мужчина, который приходит сообщить об этом в мой день рождения, совсем другое.

Я смотрела только на него.

— С днём рождения, — сказал он вдруг.

И вот тут я поняла, что если он не уйдёт в ближайшие три секунды, я швырну в него торт.

Весь.

С розочками.

С подставкой.

С праздничными свечами прямо в лоб.

— Вон, — повторила я.

Он ушёл. Дверь закрылась. И в квартире стало так тихо, будто у всех разом закончился воздух. Я стояла посреди прихожей и чувствовала только одно: пустоту.

Не боль даже.

Боль придёт потом.

Ночью.

Утром.

Через неделю, когда обнаружишь у него в шкафу забытую рубашку.

Через месяц, когда рука сама потянется отправить что-то смешное, а отправлять уже некому.

Через полгода, когда кто-то случайно спросит: «А вы всё ещё вместе?»

Нет. Боль — это долго. А сначала всегда пусто.

Я, наверное, простояла так несколько секунд, а потом Гусь подошёл, сел рядом и положил тяжёлую голову мне на бедро. Большой, тёплый, верный. В отличие от некоторых гостей сегодняшнего вечера.

Я опустила руку ему на голову. Сделала вдох. Потом ещё один. Потом обернулась к столу, к притихшим людям, к детям, которые смотрели на меня так, будто от моего следующего слова зависит, рухнет сейчас мир совсем или всё-таки устоит. И сказала:

— Так. Значит, слушаем все сюда. Во-первых, никто не портит мне юбилей окончательно — я слишком много готовила. Во-вторых, торт мы всё равно режем. В-третьих, если кто-нибудь сегодня скажет фразу «всё к лучшему», я лично засуну ему в рот тарталетку и не факт, что одну.

Нина всхлипнула и засмеялась одновременно. Мама закрыла лицо рукой. Тётя Лида пробормотала:

— Вот это характер…

А Вика вдруг подошла ко мне и молча обняла. Крепко. Так крепко, как не обнимала уже очень давно. С другой стороны в меня уткнулся Егор. Гусь попробовал встроиться третьим и чуть не сдвинул банкетку.

И я вдруг поняла, что не развалюсь. Не сегодня. Потом — может быть. Но не сегодня. Сегодня у меня юбилей. И если уж жизнь решила подарить мне вместо счастья правду, то я хотя бы приму её красиво. С прямой спиной. С помадой. И с тортом, который всё равно будет съеден.