Глава 2

Глава 2

Нина ввалилась в квартиру так, будто шла не в гости, а на штурм вражеской крепости. Сняла пуховик, сунула мне стакан с кофе, пакет поставила на пуфик и с порога заорала:

— Дети, я принесла вам пончики, потому что ваша мать сейчас в таком состоянии, что если поручить ей тесто, она сделает из него чучело мужчины!

— Я бы посмотрел, — честно сказал Егор из кухни.

— Егор! — крикнула я.

— Что? Это же искусство.

Нина довольно хмыкнула.

— В семье растёт ценитель.

Она прошла на кухню, посмотрела на Вику и прищурилась:

— О, а ты уже в своей утренней форме «ненавижу всех, но стильно»?

— Да, тёть Нин.

— Прекрасно. Значит, у нас есть хотя бы один стабильный человек.

Я стояла посреди кухни с кофе в руках и вдруг поняла, что сейчас расплачусь. Не из-за Артёма. Из-за пончиков. Из-за пакета. Из-за того, что кто-то пришёл утром, не спрашивая: «Ну как ты?» — тем тоном, от которого хочется симулировать смерть, а просто принёс еду и боевую поддержку.

— Так, — мгновенно среагировала Нина, глядя на моё лицо. — Нет. Вот этого не надо. Если ты сейчас начнёшь плакать, я тоже начну, а у меня тушь дорогая и муж нервный.

— Я не плачу, — сказала я и шмыгнула носом.

— Конечно. Это просто глаза потеют от внутреннего пожара.

Она подошла, ткнулась своим лбом в мой лоб и тихо сказала:

— Я его ненавижу. Очень. Глубоко. Искренне. С фантазией.

Я закрыла глаза.

— Спасибо.

— Пожалуйста. А теперь рассказывай всё ещё раз, с деталями. Я ночью и так чуть не сгорела от злости, но утром ненависть лучше усваивается натощак.

— Тёть Нин, — подала голос Вика. — Если вам нужен список, я могу составить хронологию падения человеческого достоинства.

— Вот за что люблю подростков, — сказала Нина, — так это за то, что они говорят, как следователи и палачи одновременно.

Мы расселись за столом. Егор немедленно присвоил себе пончик с розовой глазурью, Гусь уселся рядом в позе мученика, а Нина посмотрела на него и заявила:

— А этому волосатому свидетелю ничего не давать. У него и так лицо, как будто он всю ночь пил и судил мужчин.

— Он и судил, — сказала я. — Молча. Взглядом.

— Самые страшные судьи всегда молчат.

Я сделала глоток кофе. Он был крепкий, горький и хороший — как идеальная женская месть.

— В общем, — сказала я, — всё было ещё тупее, чем казалось вечером.

— Обычно так и бывает. Мужская подлость на свежую голову всегда выглядит ещё нелепее.

— Он приехал, посмотрел на меня, будто это я ему жизнь сломала, а потом выдал, что возвращается к Нелли, потому что она беременна.

Нина сжала челюсти.

— Вот с…а.

— Он не сука, — автоматически поправил Егор.

— Это фигура речи, котик.

— А почему тогда не кобель? Это же точнее.

Нина повернулась ко мне с уважением:

— У тебя ребёнок — гений судебной лингвистики.

— Я старалась.

— Мам, а что значит возвращается? — спросил Егор. — Он как будто в магазин уходил и вернулся?

На секунду повисла тишина. Иногда дети задают вопрос так, что взрослым хочется одновременно смеяться и кричать.

— Нет, солнце, — мягко сказала я. — Просто некоторые люди не понимают сразу, где у них дом, а где дурость.

— И что, он теперь не придёт?

— Нет, — ответила Вика раньше меня. — И это единственное его полезное решение за последнее время.

Сказано было жестко, но глаза у неё при этом стали чуть темнее. Я знала этот её взгляд. Так моя дочь выглядела, когда ей было больно, но она не хотела, чтобы это кто-то видел. Потому что четырнадцать — возраст, когда душа ещё детская, а гордость уже взрослая и очень злая.

— Вика, — позвала я тихо.

Она пожала плечом.

— Да всё нормально.

— Конечно, — фыркнула Нина. — У нас тут просто мужчина наплевал в центр семьи, но всё нормально. Просто обычный вторник.

— Среда, — машинально уточнила Вика.

— Тем более.

Я протянула руку через стол и накрыла ладонь дочери своей. Она не отдёрнула. Это уже было почти признанием трагедии.

— Ты можешь говорить всё, что чувствуешь, — сказала я. — Даже если это мат.

— Это соблазнительное предложение, — мрачно ответила она. — Но я пока подумаю.

Егор доел пончик и спросил:

— А мы теперь его ненавидим или чуть-чуть?

— Мощно, но культурно, — сказала Нина.

— Я бы для начала вообще не спешила ни с чем, — ответила я. — Ненависть — это тоже привязанность. А я хочу, чтобы однажды он стал мне максимально безразличен.

Нина посмотрела на меня поверх стакана.

— Звучит сильно. Но сегодня можешь хотеть, чтобы у него шнурки в сырой луже развязались.

— Сегодня я хочу больше.

— Что именно?

Я задумалась. За окном медленно падал снег. Крупный, ленивый, белый, как в фильмах, где всё потом хорошо заканчивается. Только в жизни снег вообще ничего не обещает. Он просто ложится на крыши, машины, ветки — и делает вид, что мир чище, чем есть.

— Я хочу, — сказала я медленно, — чтобы он хоть раз в полной мере понял, что именно сделал.

— О, — кивнула Нина. — То есть ты хочешь не мести. Ты хочешь осознания.

— Да.

— Это страшнее.

— Я знаю.

Телефон Нины пиликнул. Она глянула на экран и скривилась.

— Муж пишет: «Как там Алина?» Я ответила: «Жива. Мужчины — нет». Пусть понервничает.

— Ты чудовище.

— Да. Но обаятельное.

Она полезла в пакет и достала ещё один пончик.

— Так, а теперь переходим к тактике. Первое: ты сегодня не сидишь дома и не нюхаешь рукав его рубашки, если она вдруг осталась.

— Нюхать рукав рубашки — это уже какой-то особый сорт позора.

— Не зарекайся. Я однажды после расставания ревела над его шампунем.

— И как?

— Пах дураком. Отпустило.

Я невольно фыркнула. Нина подняла палец:

— Вот. Уже лучше. Значит, план работает. Второе: ты не звонишь ему. Не пишешь. Не читаешь старые переписки. И не заходишь посмотреть, был ли он в сети.

— Я его заблокировала.

Нина присвистнула.

— Сильно.

— Я была на эмоциях.

— Иногда эмоции — единственный здравый человек в комнате.

Тут подала голос Вика:

— А можно я кое-что скажу?

— Нет, — ответила Нина. — Подросткам слово не давали, вы и так слишком влиятельны.

— Очень смешно. Я серьёзно.

Мы посмотрели на неё. Она убрала телефон в сторону, выпрямилась и сказала с ледяным спокойствием:

— Мне кажется, самое отвратительное даже не то, что он ушёл.

— А что? — спросила я.

— То, что он выбрал день, когда ты была особенно… открытая.

Слово она нашла не сразу. И попала точно.

Я молчала. Потому что это и было самым мерзким. Не сам уход. Не беременная бывшая. А момент.

Платье.

Гости.

Мои дети рядом.

Моя улыбка.

Мой праздник.

Будто ему было важно не просто уйти, а чтобы это запомнилось телом.

— Викуся, — сказала Нина, — у тебя душа старой разведенки в лучшем смысле этого слова.

— Спасибо. Наверное.

— Это комплимент.

Я поднялась. Внутри вдруг снова стало тесно. Не от слёз — от злости. Она поднималась медленно, как тёмная вода. Спокойная с виду. Холодная. Опасная.

— Я хочу выбросить его зубную щётку, — сказала я.

Нина тоже встала.

— Вот! Начинается терапия действием.

— И свитер.

— И свитер.

— И бритву.

— И пусть потом бреется об углы жизни!

— Мам, — осторожно сказал Егор. — А можно я не буду смотреть, как вы уничтожаете взрослые вещи? Мне потом страшно.

Я тут же выдохнула.

— Прости, зайчик. Конечно, не надо.

— Я просто пойду порисую, — сообщил он и, подумав, добавил: — Но если что, я за вас.

— Мужик, — уважительно сказала Нина.

Егор ушёл в комнату. Гусь потрусил за ним, как рыжий телохранитель. А мы с Ниной и Викой пошли в ванную. Там, на полке, среди моих баночек, кремов и нормальной человеческой косметики, действительно стояла его щётка. Чёрная. Лаконичная. Раздражающая одним фактом своего существования.

Я взяла её двумя пальцами. Посмотрела. И вдруг ясно увидела всю нелепость своей прежней влюблённости. Вот эта щётка. Этот мужчина. Эти рубашки, сообщения, «котёнок, я задержусь», «целую», «скучаю». Столько места в моей голове занимал человек, который в итоге повёл себя как подлая школьная сноска в чужой биографии.

— Можно я? — спросила Вика.

Я протянула ей щётку. Дочь открыла мусорное ведро и с таким выражением лица бросила её туда, словно отправляла на дно морское проклятие.

Нина даже зааплодировала.

— Символично. Красиво. С достоинством.

— Можно ещё бритву? — спросила Вика.

— Нельзя, — ответила я. — А то я войду во вкус и начну громить мебель.

— Иногда это тоже путь.

Мы вернулись в спальню, где на кресле лежало вчерашнее платье, а в шкафу — несколько его вещей, которые он держал у меня «на всякий случай». Вот уж действительно. На всякий.

Я открыла дверцу.

Белая рубашка.

Тёмно-синий пуловер.

Футболка.

Домашние штаны.

Запасные носки.

Так мало. И так много.

— Как странно, — сказала я. — Человек вроде почти жил в твоей жизни, а вещей у него на одну спортивную сумку. Может, в этом и был знак?

— Нет, — отрезала Нина. — Знаком было то, что он трус и слизень, а не компактный.

Я начала складывать одежду в пакет. Медленно. Ровно. Почти нежно. Так иногда женщины хоронят не вещи — собственные надежды, которые слишком долго стирали, гладили и ждали к ужину.

— Мам, — сказала Вика сзади. — Ты опять сейчас красивая, когда злишься.

— Это плохой симптом?

— Это дорогой симптом.

Я усмехнулась.

— Спасибо, дочь. Твой язык однажды обеспечит тебе либо карьеру, либо алименты.

— Я надеюсь на карьеру. Алименты — слишком завязано на мужчин.

Сложив всё в пакет, я выпрямилась. И в этот момент телефон снова ожил. Не мой. Викин.

Она посмотрела на экран и скривилась так, будто увидела санитарную катастрофу.

— Ну только не это.

— Что? — спросила я.

— Он написал мне.

Воздух в комнате мгновенно стал гуще.

— Что? — повторила я.

Вика протянула телефон. Сообщение было коротким:

«Вик, я понимаю, что ты злишься. Но я не хотел, чтобы всё так получилось. Береги маму, пожалуйста».

Я перечитала один раз. Второй. Потом очень медленно выдохнула. Вот теперь мне по-настоящему захотелось убивать.

— Нет, — сказала я тихо. — Нет-нет-нет. Это уже даже не трусость. Это какой-то новый уровень человеческой гнили.

— Я ему не ответила, — быстро сказала Вика.

— И не надо. Боже, да кто вообще пишет такое ребёнку? «Береги маму»⁈ А он кто — скорая помощь? Похоронная процессия? Причина и одновременно сочувствующий наблюдатель?

Нина сжала губы.

— Дай сюда.

Она взяла телефон, что-то быстро напечатала и вернула Вике.

— Что ты написала?

— Ничего страшного. Всего лишь: «О своей совести побеспокойтесь сами». С точкой.

Я несколько секунд смотрела на неё. Потом рассмеялась. Громко. С облегчением, от которого даже в груди что-то отпустило.

— Ниночка, — сказала я, — если я когда-нибудь решу убить человека, ты будешь моим пиарщиком.

— Я буду твоим алиби.

— А я вашим свидетелем, — спокойно сказала Вика.

И мы все трое вдруг захохотали так, что из детской прибежал Егор и с порога спросил:

— А что случилось?

— Ничего, зайчик, — ответила я сквозь смех. — Просто женщины в нашей семье снова выжили.