Глава 21

Глава 21

Счастье, как ни странно, не отменяет бытовуху. Вот это очень обидное знание взрослой женщины. Ты можешь вечером целоваться в машине с мужчиной, от которого у тебя колени ведут себя как нетрезвые, а утром всё равно будешь стоять у раковины и оттирать кастрюлю, в которой подгорела гречка, пока собака пытается сожрать детский пенал.

Жизнь не говорит:

— О, прости, у тебя любовь, давай мы пока уберём коммуналку, завтраки и утреннюю истерику подростка.

Нет. Жизнь, наоборот, как будто проверяет: ну что, красавица, выдержишь ли ты настоящие чувства между кружками, сменкой и школьным проектом из желудей?

Я выдерживала. Пока. И даже с каким-то новым, не до конца понятным себе удовольствием.

Мне нравилось просыпаться и видеть от Максима короткое: «Доброе утро. Как твои?» Не «как ты» даже. А именно — твои. Как будто он понимал: я давно уже не одна единица измерения. Я — это сразу дети, собака, график, заботы и всё то большое, шумное, живое, что идёт со мной комплектом.

От этого внутри делалось как-то очень спокойно. Но именно в такие моменты жизнь обычно хрустит пальцами и решает: ну-ну.

В тот день я задержалась на работе. Снова. Поставщики, дебильный отчёт, начальник с лицом человека, которому мешает существовать любой чужой обеденный перерыв — всё как обычно. К шести вечера у меня уже звенело в висках, а в сумке лежал телефон с двумя пропущенными от Егора и одним сообщением от Вики:

«Если ты задержишься ещё на полчаса, мы сожрём всё без тебя и, возможно, соседей»

Я уже улыбнулась, представляя это семейное людоедство в исполнении дочери, когда следом прилетело второе сообщение:

«И ещё. У нас тут ситуация»

Сердце у меня сразу сделало то самое нехорошее движение, после которого женщинам полагается валерьянка, а не рабочие совещания. Я набрала её сразу.

— Что случилось?

— Ты только спокойно, — сказала Вика тоном человека, который сам уже прошёл стадию спокойствия и теперь просто наблюдает за чужим падением.

— Вика.

— К нам пришёл папа.

В груди у меня стало пусто. Прямо сразу. Как будто кто-то резко вытащил воздух.

— Зачем?

— Сказал, что хочет увидеть Егора. Что это срочно. Что он уже внизу. А Егор услышал и теперь мечется, как кот перед ветеринаром.

Я закрыла глаза. Господи. Ну почему. Почему мужчины всегда так любят срочность именно тогда, когда им надо, а не когда тебя это не ломает?

— Он зашёл в квартиру? — спросила я.

— Нет. Я его не пустила.

Вот ведь. Мой прекрасный, язвительный, страшный ребёнок.

— Умница, — выдохнула я. — Скажи Егору, что я еду. И пусть никто никому не открывает.

— Уже сказала. Но он плачет.

Ну вот. Сразу. Я схватила сумку, пальто, шапку, что-то крикнула в сторону кабинета, не разбирая слов, и уже через пять минут неслась к машине, как женщина, у которой дома не просто ситуация, а мужчина с прошлым и ребёнок с сердцем.

Максим позвонил сам. Я, видимо, случайно нажала на его контакт, пока вытаскивала телефон.

— Алина? Всё нормально?

Я на секунду прикрыла глаза. Его голос сейчас подействовал как горячая ладонь на затылок в панике.

— Нет, — честно сказала я. — Не очень. Артём пришёл к детям. Я еду домой.

— Адрес.

— Что?

— Адрес вашей квартиры. Я тоже еду.

Я уже открыла рот, чтобы сказать «не надо», потому что взрослые женщины, как известно, сначала падают в обморок от счастья, а потом всё равно пытаются справиться сами. Но в следующий момент представила:

Егора в истерике,

Вику с перекошенным лицом у двери,

Артёма со своей очередной «срочной» необходимостью поговорить.

И просто продиктовала адрес.

— Десять минут, — сказал Максим и отключился.

Я доехала быстрее. Кажется. Хотя на самом деле, наверное, медленнее, чем билась внутри каждая клетка.

Во дворе уже горел свет. Снег под фонарями был жёлтый, мягкий, и на этом уютном фоне чёрная фигура у подъезда смотрелась особенно неправильно.

Артём.

Он стоял с поднятым воротником, сутулый, напряжённый, и когда увидел мою машину, резко выпрямился.

Я вылетела из салона так быстро, что даже дверцу хлопнула сильнее, чем собиралась.

— Что ты тут делаешь?

— Мне нужно поговорить с Егором.

— С какой радости?

— Я его отец.

— Вспомнил.

Он шагнул ко мне.

— Не начинай.

— Нет, ты послушай. Ты приходишь к моим детям, доводишь моего сына до слёз, стоишь под дверью, как призрак испорченной совести, и хочешь, чтобы я не начинала?

Он сжал челюсти.

— Я не доводил его до слёз.

— А кто довёл? Пушкин⁈

— Я просто хотел его увидеть.

— Зачем? Чтобы что? Пообещать прийти и опять не прийти? Сказать, как сильно любишь, и снова исчезнуть, когда станет неудобно? Что именно тебе захотелось сегодня от ребёнка?

На секунду мне даже показалось, что он сейчас ударит в ответ. Не рукой — словами. Чем-то таким, от чего потом кровоточат неделями. Но вместо этого он выдохнул:

— Нелли в больнице.

Я застыла.

— Что?

— Её увезли сегодня днём. Угроза. Я… я не знал, куда деть Пашку, он у матери. А потом подумал, что должен увидеть сына и дочь.

Весь мой гнев не исчез. Нет. Но на секунду как будто дал сбой. Потому что за этими словами всё-таки стоял не только мужской эгоизм, но и беда. Настоящая. Живая. Больничная.

И именно в этот момент с другой стороны двора вошёл Максим. Я увидела его первым. Высокий, в чёрной куртке, быстрый, собранный — не как герой, нет. Как мужчина, которому сказали: тревога, и он приехал.

Артём обернулся тоже. И снова я ощутила это — как пространство между ними сразу становится жёстче, плотнее. Только сейчас мне было уже всё равно на их мужское напряжение. Потому что я думала о другом. О Нелли. О ребёнке. О том, что даже если Артём — мерзавец, это не значит, что я хочу им зла. Боже, какая же я всё-таки идиотски живая.

— Что с ней? — спросила я уже тише.

Артём провёл рукой по лицу.

— Пока не знаю. Жду звонка. Я… просто не выдержал и приехал. Хотел увидеть Егора.

Максим остановился рядом со мной. Не вмешивался. Но его присутствие было как стена за спиной — не давящая, а просто надёжная. И я вдруг поняла, что сейчас мне надо принимать решение не как брошенной женщине, не как обиженной любовнице, а как матери. Это всегда хуже. Потому что матери вынуждены быть лучше, чем им хочется.

— Подожди здесь, — сказала я. — Я спрошу Егора. Если он захочет — выйдет. Но только на пять минут. И без дешёвого цирка.

— Спасибо.

Я молча развернулась и пошла к подъезду. Максим двинулся следом. У самой двери тихо спросил:

— Всё в порядке?

Я посмотрела на него.

— Нет. Но, кажется, я сейчас должна быть человеком, а не только женщиной.

Он кивнул.

— Тогда я рядом.

Вот и всё. Всего три слова. Но от них у меня в груди вдруг что-то болезненно и благодарно дрогнуло. Потому что рядом со мной был мужчина, который не требовал, чтобы я выбирала между любовью и человечностью.