Глава 8

Глава 8

Утро началось с того, что Гусь блеванул носком. Не целым, конечно. Если бы целым — это был бы почти фокус, а я бы, возможно, даже поаплодировала сквозь ненависть. Но нет. Это был влажный, серо-синий, очень узнаваемый фрагмент носка, и, судя по цвету, не моего.

Я стояла посреди кухни в халате, с кружкой кофе в руке, смотрела на этот подарок пищеварительной системы и думала только об одном: если жизнь решила превращать каждый мой день в психологический квест с элементами биологии, я хотя бы хочу хорошие призы на выходе.

— Это папин? — с интересом спросил Егор, присаживаясь на корточки рядом.

— Не думаю, — ответила я мрачно. — У папы твоего сейчас другие носки. Вероятно, более семейные.

— Фу, мам.

— Согласна.

Вика, как всегда, появилась в кухне не целиком, а сначала настроением. Вошла, как выстрелила. Волосы в пучке, на лице — выражение усталой аристократки, вынужденной делить пространство с людьми попроще, то есть со мной.

— Что случилось? — спросила она.

— Собака возвращает нам вещественные доказательства вчерашнего дня.

Вика посмотрела вниз. Потом на меня. Потом снова вниз.

— Это хотя бы носок приличного мужчины?

— Пока не знаю. Но, учитывая наши последние тенденции, я бы не обольщалась.

Она хмыкнула и полезла в холодильник.

— Мне, кстати, Лиза написала.

— Это та, которая красится в цвет эмоциональной нестабильности?

— Это та, у которой, в отличие от тебя, есть такт.

— Очень спорное заявление.

— Она спрашивает, можно ли мне сегодня к ней после школы. Говорит, у них дома никого и можно спокойно обсуждать «крах веры в мужское население».

— Боже, как драматично. Разумеется, можно.

— Спасибо. И да, мам… только не обижайся.

— Уже заранее тревожно.

— Но тебе правда надо чем-то заняться.

Я уставилась на неё.

— Прости?

— Ну ты третий раз за утро стоишь и смотришь в одну точку, как вдова в историческом сериале. Даже Гусь как-то бодрее.

— Меня сравнили с собакой и вдовой одновременно. Какое богатое начало дня.

Вика захлопнула холодильник локтем и посмотрела на меня совершенно серьёзно.

— Мам, я не издеваюсь. Ну… почти. Но тебе правда нужно что-то, кроме сидения в собственной голове. Иначе ты там умрёшь.

На секунду стало тихо. Егор с умным видом увёл Гуся из кухни, видимо, почувствовав, что сейчас будет разговор не детского уровня. У него в этом смысле был талант — он ловил материнские паузы даже лучше, чем школьные перемены.

Я поставила кружку на стол.

— И что ты предлагаешь? Йогу? Гончарный круг? Вышивание «живи, смейся, люби»?

— Нет. Это всё похоже на тихое отчаяние. Я предлагаю тебе вспомнить, что ты не только мать и человек с высоким болевым порогом.

— А кто ещё?

Она пожала плечом.

— Красивая женщина. Умная. Смешная. Иногда даже слишком. Не делай такое лицо, я не умерла, просто говорю факт.

Я ничего не ответила. Потому что в такие моменты дети бьют в самое мягкое. Не специально. Просто у них нет тех обёрток, которыми взрослые обычно заворачивают правду, чтобы ею было не так больно.

— И кстати, — добавила Вика уже у двери, — если тот врач снова появится, не делай вид, что тебе всё равно.

Я моргнула.

— Какой врач?

— Господи, мам. Мы обе женщины. Просто я моложе и честнее.

И ушла. Я осталась на кухне одна, среди запаха кофе, собачьего преступления и внезапно очень громких собственных мыслей.

Максим. Конечно. Не потому что я думала о нём ночь напролёт — нет. Я всё-таки была не подросток с дневником и не героиня сериала, которую только что грамотно зацепили взглядом. Но… я думала. Пару раз. И ладно, больше пары. Просто не о том, о чём полагалось бы думать после знакомства с симпатичным мужчиной.

Я думала, как спокойно он держался.

Как не лез.

Как не изображал мгновенного понимания моей души.

Как не суетился.

После Артёма, который в последнее время всё делал либо с оглядкой, либо с задержкой, такая мужская собранность действовала почти как успокоительное.

И это меня бесило.

Потому что нельзя. Нельзя на второй день после сердечного раскола внутренне отмечать чьи-то руки. И голос. И глаза. И то, как он перехватил поводок, будто привык спасать дураков с любым количеством лап.

Я уже почти убедила себя, что всё это просто реакция организма на контраст, когда зазвонил телефон. Мама.

— Ну? — сказала она вместо приветствия.

— Утро доброе и тебе.

— Я просто жду. Ты живая?

— Не вся, но юридически — да.

Мама вздохнула в трубку так, будто именно она вчера была брошенной именинницей.

— Алина, я всю ночь не спала.

— Это ты сейчас сочувствуешь или готовишь новый социальный сюрприз?

— Не ёрничай. Мне и так совестно.

О, а вот это было уже интересно. Я даже села.

— Серьёзно?

— Конечно, серьёзно. Кто же знал, что всё так выйдет…

— Мам, он сказал, что уходит, а не что у него аллергия на креветки. Тут не было большого поля для трактовок.

Она снова вздохнула.

— Я хочу приехать.

— Зачем?

— Как зачем? Поддержать тебя.

Я посмотрела в окно. Снег лежал плотным, рыхлым слоем на крышах машин и ветках деревьев. День только начинался, серый и тихий, как человек после скандала.

— Мам, — сказала я осторожно, — если ты приедешь поддержать меня и заодно невзначай вставишь, что «может, не всё ещё потеряно», я запру тебя с Гусём в ванной.

— Я не совсем дурочка, — обиделась мама.

— А иногда очень убедительно играешь.

— Алина!

— Что?

— Я, между прочим, переживаю!

— Я в этом не сомневаюсь. Просто твои переживания часто идут с побочными эффектами.

Она помолчала. Потом неожиданно тихо спросила:

— Очень больно?

Я прикрыла глаза. Вот и всё. Одна простая фраза — и внутри сразу как будто что-то дрогнуло, оттаяло, стало живым и уязвимым.

— Да, — ответила я.

Мама тоже помолчала.

— Тогда я приеду не сейчас, а вечером. И только с котлетами.

— А вот это уже похоже на любовь.

— Не наглей.

Когда мы закончили разговор, я ещё некоторое время сидела в тишине. А потом вдруг поняла, что Вика права. Мне действительно нужно было что-то сделать. Не глобальное. Не героическое. Просто что-то, что напомнит телу: жизнь ещё моя. Именно поэтому через сорок минут я уже стояла посреди гостиной с рулеткой, блокнотом и выражением лица человека, который решил хотя бы мебелью отомстить судьбе.

Нина, конечно, приехала почти мгновенно, стоило мне написать одно слово: «Перестановка» Потому что для некоторых женщин это не просто бытовое действие, а обряд изгнания нечистой силы.

— Так, — сказала она, входя в гостиную и оглядывая пространство. — У нас задача убрать мужскую энергетику, но оставить приличный вкус.

— У нас задача не надорваться, — ответила я. — Вкус как-нибудь переживёт.

— Не смей так говорить о вкусе. Это последнее, что удерживает нас от полного морального сползания.

Мы начали с дивана. Потом потащили кресло. Потом столик.

Потом я вдруг поняла, что дышу.

Тяжело.

С усилием.

Но не от боли.

От физической нагрузки.

И это было блаженно.

Потому что когда ты толкаешь тяжёлый диван через полкомнаты, мозг не может одновременно рыдать над мужчиной. Ему просто некогда. У него другая задача: не сдохнуть и не прищемить пальцы.

— Господи, — пыхтела Нина, упираясь бедром в подлокотник. — Если женщины начнут качаться вместо того, чтобы страдать, мужчин вообще ничего не спасёт.

— Согласна, — ответила я, таща второй край. — Но страдать дешевле.

Мы остановились перевести дух, и тут в дверь позвонили. Я посмотрела на Нину. Нина — на меня.

— Если это он, — сказала она, тяжело дыша, — у нас уже есть отличный предмет для удара. Вон тот торшер.

— Не каркай.

Я открыла дверь. На пороге стоял курьер с букетом.

Розы. Белые. Большие. Красивые до зубного скрежета. Сердце у меня упало вниз так быстро, что я даже не сразу смогла вдохнуть. Потому что первая мысль была, конечно же, мерзкой и слабой:

Он. Приполз. Решил. Понял.

Но курьер уже уточнял:

— Алина Сергеевна?

— Да.

— Вам доставка.

Я взяла букет и увидела карточку. Почерк был не Артёма. Крупнее. Ровнее. Увереннее. На карточке значилось:

'Чтобы компенсировать моральный и текстильный ущерб.

Максим'

Я стояла с цветами в руках и чувствовала, как Нина у меня за плечом буквально светится от восторга.

— Нет, — сказала я вслух.

— Да, — сказала Нина.

— Нет.

— Да.

— Это просто вежливость.

— Конечно. Именно поэтому мужчина отправляет белые розы женщине, чья собака сожрала его шарф. Вежливость. Чистая. Как слеза.

Я смотрела на букет. Белые лепестки были прохладными, плотными, как снег на солнце. От них пахло не сладко, а свежо — так, будто кто-то принёс в дом кусок зимнего воздуха, но не мёртвого, а живого, с тайным обещанием весны. И что-то внутри меня — то самое, что я так старательно заталкивала поглубже, шевельнулось снова.

Очень тихо. Но уже заметно.