Глава 20. Ива

Они наконец-то ушли — Соня и Зоя Николаевна. А мы с Василием остались.

— Ну? — спросила почти грозно, но Вася даже ухом не повёл. Сидел с мордой оскорблённой невинности. Ему можно — он с удовольствием откушал Зоиного борща, закусил котлетой — непереборчивый кот у меня, ел всё, что давали, за что заслужил моё невольное уважение.

— Ты же ходишь на улицу, зверь? Справлять нужду? Может, сходишь погуляешь? — я пошире открыла дверь, но Василий посмотрел на неё пренебрежительно. Вытянулся на коврике в прихожей и показал когти.

Нужно будет последить за ним как-то. Не может же он на улицу не бегать? Может, здесь где-то окно открыто, форточка или лаз какой. От мысли, что в доме есть уязвимые места, мне стало не по себе. Глупости. Здесь сигнализация. Однако и соседская дочь Катя как-то ко мне проникла. Я даже не подумала вчера, откуда она свалилась. Не до того было.

— Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления, — проговорила вслух и отправилась работать. День только начинался, и предстояло сделать очень много. Я и так выбилась из графика, а клиенты не ждут. Клиенты любят, чтобы в оговоренные сроки была сделана работа.

Кот пришёл ко мне сам. У него радар стоит? Прыгнул нагло на колени. Здоровый, чёрт, хоть и худой. Помесил лапами, цепляя когтями платье, и скрутился огромным бубликом.

— Вася, я работаю, — предупредила его, — надеюсь, ты за клубками да нитками не бегаешь, а то выгоню!

Кот посмотрел на меня снисходительно, зевнул, показывая огромные клыки, поплямкал и закрыл глаза. А я вдруг поняла, что дожилась: разговариваю и животным. Но его тяжесть на коленях почему-то успокаивала. Он мне не мешал, хоть я и не сидела смирно: двигалась, укладывала новые мотивы на стол, доставала нитки другого цвета и снова вязала.

Мне приходилось его периодически сгонять: сидеть постоянно невозможно, я привыкла делать небольшие паузы, прохаживаться и разминаться, но Василий оказался вполне покладистым. Не обижался, дожидался, когда я снова усаживалась, и неизменно возвращался назад. Он даже башкой по рукам по моим тёрся, и я гладила его, а он в ответ тарахтел, как трактор, и тыкался мокрым носом в запястье. Идиллия. Ива и Вася.

А под вечер явился Герман Иосифович. Я и забыла к тому времени, что приглашала его на чай.

— А вот и я! — заявил он, сверкая своими великолепными тридцатью двумя искусственными зубами. Старик принарядился, брюки надел, тенниску и лёгкую замшевую куртку на замке, которая ему невероятно шла. Бинокль и фотоаппарат никуда не делись. Не расстаётся видимо.

— Заходите, — улыбнулась я ему и повела на кухню. — Чаю? Кофе?

Еды хватит на полк. А я и не обедала, как оказалось — так увлеклась работой. Очень хотелось платье побыстрее закончить. Мне почему-то казалось, что с новой жизнью у меня не будет достаточно времени, чтобы вязать.

— Вы знаете, — призналась, смущаясь, — я обед пропустила. Хотите со мной?

— Вы кушайте, барышня, кушайте, — махнул старик рукой, — не стесняйтесь. У меня режим, я питаюсь по часам. И вам бы посоветовал того же. Это по молодости кажется, что жизнь будет длиться вечно, а оглянешься — и нет уже почти той жизни. Не каждому достаётся, как мне, дожить до моих лет. Но что я вам скажу: умирать не хочется. Столько всего интересного вокруг — на сто жизней хватит. Главное знаете что? Интерес к этой жизни не терять. Только устал, потерял вкус, перестал удивляться — всё, можно гроб заказывать.

Меня не раздражала его болтовня. Я борща отведала Зоиного, плова с мясом. Так хорошо елось под скрипучий голос Германа Иосифовича. Ему я заварила чай с травами, как и обещала. И он жмурился, как старый кот, делал маленькие глоточки и разливался соловьём.

— Вот, я вижу: жизнь у вас другая началась. Новая, да. Это ж какой колоссальный шанс всё изменить! Столько перспектив, возможностей — не передать словами! Жаль, что Сергей Николаевич до этого дня не дожил. Думаю, он был бы счастлив, наблюдая, как вы расцветаете.

Кстати, о папе. Очень кстати.

— Я не знала своих родителей, — не вижу смысла скрывать и притворяться, что всю жизнь жила, горя не знала. — Меня бабушка воспитывала. И когда нам было очень трудно, не было рядом тех, кто помог бы. Чужие люди больше дали, чем якобы родные.

Старик смотрит на меня внимательно. Глаза у него выцветшие, когда-то зелёные. Брови — кустиками седыми. Губы синие, старческие. И весь он — сморчок сморчком. Но меня не отталкивает ни его внешность, ни — это видно — въедливость, ни болтливость, ни явное любопытство.

— Дак никто не знает, почему каждому своя судьба уготована. Может, не знал тогда отец о вашем существовании. Может, обстоятельства не позволили помочь раньше. Он, ваш батенька, рисковый был, резкий. Всё нахрапом брал. В молодости так куролесил — у-у-у-у… Как сейчас говорят — полукриминальный элемент, если не хуже. Почти домыслы, да. Но я зря слов на ветер не бросаю.

— Вы хорошо его знали? — сейчас главное — не забросать старика вопросами. Он и так расскажет, что знает. Да и спешить мне особо некуда. Есть время постепенно собрать и переварить информацию, какая бы она ни была.

— Не то, чтобы очень, — вздыхает старик. — Раньше не пересекались, а познакомились уже здесь. Тут понимаете, какое дело, Ива… У вас почти исторический момент, можно сказать. Потому что дом этот — непростое наследство.

О, да. Я как-то и сама об этом догадалась. Но откуда об этом знает Герман Иосифович — предстояло узнать. Очень интересно. Но лучше не показывать, как я заинтересована. Поэтому я молчу. Только сердце начинает биться учащённо.

— Это посёлок здесь почти новый. Дома вокруг понастроили. А ваш дом — родовое гнездо. Не древнее, конечно, но самое старое в округе. Не замок и не дворец — всего лишь загородное имение. Ведь когда-то здесь всё принадлежало Кудрявцевым. Славная старая фамилия, между прочим. Папа ваш из этих…

Видимо, он заметил мою растерянность. Улыбнулся понимающе. Он вообще очень внимательный, этот Герман Иосифович.

— Вы не знали, да? Ну, теперь будете знать. Титулов, конечно, это вам не вернёт, хотя при должном усердии и при большом количестве денег можно многого добиться и многое восстановить. Дворянская кость — хе-хе. Это, знаете ли, не вытравишь. Даже если всё кануло в Лета.

Не знаю, что я чувствовала. Это как если бы я всю жизнь была мальчиком, а мне вдруг сказали, что на самом деле я — девочка. Мы всю жизнь прожили с бабушкой если не в нищете, то в очень скромных условиях. Боролись за каждую копейку. Да я и сейчас… продолжаю. И вдруг такое.

А ещё — подумалось мне — может, он действительно не знал, не ведал, не успел. Потому что жестоко и бездушно выглядело его «наследство». Ведь он же как-то делал анализ ДНК и не мог не знать, что мне очень нужны деньги. Много денег. Очень много денег. Для меня. А у него, судя по всему, они были. И немало.

Правда, Самохин что-то говорил о том, что всё исчезло и пропало. И я только за эту мысль и цеплялась, как за последнюю надежду, что не мог мой отец быть последней хладнокровной сволочью. У меня пока нет фактов. Но о человеке, который комнату под меня обустроил, вещей разных накупил, совсем плохо думать не хотелось. Хотя лучше бы он эти деньги на другое потратил. Правда — и я это понимала хорошо — вряд ли на обустройство здесь ушла нужная мне сумма.

Я тряхнула головой. Что за мысли? Я ведь не ждала ничего со стороны. Почему же сейчас думаю о чужом человеке с горечью? Почему думаю, что он должен был мне помочь? Возможно, и дом этот — не друг мне, а враг. Его очередная авантюра и блажь. А я — всего лишь разменная монета в чужой игре, которую он использовал, не заботясь ни о моём душевном равновесии, ни о моих желаниях и чувствах.

— О! — оживился старик. — Сосед ваш вернулся! Интересный он человек, Любимов. Столько слухов о нём ходит, а он как скала — всё о него разбивается.

— Каких слухов? — посмотрела я в окно, но ничего не увидела. Что там старик успел заметить? Как машина мимо проехала? Вот это слух, нюх и зрение. Дома у нас стоят рядом. Он никак не мог видеть ворота соседского коттеджа.

Герман Иосифович складывает губки трубочкой, почёсывает бровь.

— Говорят, — наклоняется он ко мне ближе, словно хочет поведать тайну. У него даже голос становится тише, хотя кроме нас в целом доме — никого. Разве что Василий ещё, — он убил свою жену.

Пауза. Тишина. Я смотрю на старика испуганно, а он весь лучится торжеством, понимая какой эффект произвёл. Только этого мне ещё не хватало — убийцы по соседству.