Глава 39. Андрей Любимов и Ива

Андрей

Я всё же делаю попытку поговорить с сыном. Он стал тише, незаметнее. Спускался к столу на завтрак и обед. Ужинал нередко либо у себя в комнате, либо отказывался.

Я не махнул на него рукой, но всё надеялся: рассосётся, выровняется. Он успокоится, получив возможность общаться с кем-то тайно. Но я до сих пор не мог понять, что ему мешает запереться в своей комнате и делать то же самое, что делал он на чердаке в Ивином доме.

Ему нравился сам антураж ночи? Возможность пощекотать нервы? Что, что настолько его привлекало в ночных побегах?

— Может, ты всё же расскажешь? — спрашиваю в который раз и получаю в ответ лишь пылающие уши и отрицательно мотнувшую голову. Сын на меня не смотрит. Он вообще забыл, что это такое — смотреть человеку в глаза. По крайней мере, со мной это так.

Я думал, он как-то привяжется к Иве. Нет, я не надеялся, что она будет стучать мне на сына. Но если бы он был с ней откровенен, она могла бы хотя бы намекнуть, подтолкнуть в нужном направлении. Вместо этого я топтался на месте. И ещё больше запутывался в отношениях с Ивой, хотя никаких отношений между нами почти и не было. Или наоборот: слишком много всего, куда я боялся заглядывать.

— Я должен сходить туда, — сын мотает головой в сторону соседского дома. — В последний раз. Ива разрешила мне прийти.

И это его «в последний раз» звучит настолько отчаянно, что мне становится страшно.

— Хорошо. Я провожу тебя.

— Я сам, — ослиное, непробиваемое упрямство.

Я устало падаю на стул. Хочется прикрыть лицо руками, закрыть глаза и расслабиться. Хотя бы на немного. Я мало сплю. Много работаю. У меня сто лет не было секса. Мало вижусь с детьми. Не умею ладить с сыном. В соседнем доме живёт девушка, с которой не пойми что творится, и я втянут в этот круговорот, ослаблен, не могу соединить концы с концами, ухватить нить, чтобы хоть немного владеть ситуацией.

— Я не пущу тебя одного бродить по улицам в полночь. Я не нарушу границ — провожу тебя, сдам Иве на руки и уйду. Когда будешь готов вернуться, позвонишь. Заберу тебя у ворот. Всё. Или так, или никак.

Он молчит. Думает, наверное.

— Ладно, — соглашается Илья, и я чувствую, как пружина медленно распускает свои петли. Хотя бы в этом мы кое-как договорились. Сын уходит, я смотрю ему в спину и думаю: как же важен ему человек, с которым он разговаривает по ночам. Так важен, что он готов идти на компромисс.

Я закрываюсь в кабинете и делаю звонок. Наверное, мне давно нужно было это сделать.

— Здравствуйте, Дмитрий Давыдович, — приветствую я человека, который ответил на третьем гудке.

— Добрый день, Андрей Ильич, — он немного хрипит, как простуженный, нос у него заложен. Интересно: он меня по голосу узнал или номерок мой имеется? Случайно так, затесался?

— Знаете, я бы хотел знать немного больше, чем вы рассказали в прошлый раз.

Мне важно сейчас достучаться и добиться конструктивного разговора.

— Да-а, я помню: дело о наследстве, — слова его падают, как штукатурка — неряшливыми пластами, и я понимаю: этот будет играть до последнего. Нетелефонный разговор, оказывается.

— Завтра, на том же месте, в тот же час, — как в старой песне, — хочется добавить, но у меня абсолютно нет желания ни хохмить, ни язвить, ни развлекать кого бы там ни было. Опустошение, бездонная яма в груди.

Он не говорит ни «да», ни «нет», а молча отключается, но я знаю: Самохин будет на месте, придёт, никуда не денется.

Много позже звоню Иве. Я не видел её целую вечность. И пока я слушал ровные гудки, вдруг подумал: не важно, сколько. Я могу не видеть её час или целый день, а результат тот же: тоска и тянет. Я словно осколок в космосе — дрейфую, что-то делаю, а на самом деле — притягиваюсь к очень большому объекту. Он сильнее, а у меня даже сил сопротивляться нет. Совершенно. И желания — тоже. Я хочу быть притянутым, хоть постоянно твержу себе, что не должен.

— Да, — в маленьком слове — вихрь эмоций. Моих. Ива может сейчас таблицу умножения повторять — не важно. Лишь бы голос слышать, дыхание, представлять её всю, от макушки до пальцев на ногах.

— Илья хочет прийти ночью, — говорю самое главное.

«Я соскучился», — шепчет моё сердце.

— Да, конечно.

— Ты разрешила ему. Вначале запретила, а потом разрешила.

Это не упрёк. Но я должен об этом сказать, иначе все мои усилия вообще сойдут на «нет».

— Я знаю. Я виновата. Испугалась. Как увидела беспорядок в мезонине, так меня и накрыло. Подумала: вдруг там был бы Илья? А я его даже защитить не смогу. Да что там: могу и не услышать. В доме неплохая звукоизоляция. Но он так страдал, что я не выдержала. Пусть придёт. Для него это важно.

— Я приведу его. Сдам на руки. Обещал сыну не входить в дом. Но я буду рядом. Если что — звони.

— Я бы хотела увидеть тебя. После, — она немного запинается, а я прикрываю глаза. Плохая идея — встречаться ночью, когда мысли лишь об одном, но отказать не хватает воли. Я тоже хочу.

— Я приду, как только отведу Илью назад и удостоверюсь, что он в безопасности.

А дальше время покатилось быстро. Мы читали с Катей. Ужинали. Я оставлял инструкции няне. Разбирал бумаги — смог наконец-то сосредоточиться. Рутина. А под ней бьётся мысль: ночью я увижу Иву. Наедине. В тихом доме. О чём она хочет поговорить? Что желает рассказать?

Ива

Я удрала от Никиты, хоть и дослушала его до конца. По его словам, дело было зимой. Сам ли поехал отец на рыбалку или с кем-то, Никита не знал.

Именно он забил тревогу, когда вечером у Кудрявцева не зажглись окна в доме. Там, на льду, обнаружили следы крови и разбросанные рыбацкие принадлежности. А поодаль — полынью, что уже затянулась льдом.

— Тело тогда так и не нашли. Лишь по весне выловили труп. Не знаю, кто его опознавал, но мама сказала, что это действительно он, Сергей. Нет доказательств, что его убили. Кровь… может, поранился. Может, с животным каким сцепился. Никакого огнестрела, колотых ран, проломленного черепа — утонул. А если бы не утонул, то всё равно вряд ли бы выжил на таком морозе, побывав в ледяной воде.

— Я хочу побыть одна, — сказала прямо. — Мне нужно подумать обо всём.

Никита ушёл, но постоянно оглядывался, словно ждал, что я изменю своё решение, позову его. А мне хотелось лишь одного: спрятаться.

Я по-прежнему не знала, что со всем этим делать. Жалела ли я человека, который оставил мне дом и считал своей дочерью? Наверное, да. Но точно так я могла бы пожалеть любого погибшего — просто потому что случилась трагедия для людей, что знали его близко. А я… даже не представляла, как он выглядит.

В этом доме должны быть фотографии. Ведь у отца они были. Моя, например. Но пока что я не наткнулась ни на одну из них. Ни одной в рамочке, как у меня, например, — бабушкина. Ни в ящике отцовского стола, ни в других комнатах, куда я успела заглянуть.

Наверное, об этом знал Никита, но сейчас я не хотела с ним разговаривать. Мне нужен был воздух. Жизнь. Что-то такое яростное и сильное, как огонь. Какое-нибудь безумство, отчаянный шаг, на который бы я не решилась в прошлой жизни.

Решение пришло само, и я почувствовала, что успокаиваюсь. Это как отрезать нить на последнем фрагменте и заправить её аккуратно. Самое страшное и трудоёмкое — позади.

Остаётся лишь из разрозненных кусочков сложить платье, соединить отдельные детали, чтобы они образовали свой неповторимый узор, заиграли по-новому и приобрели целостную форму.

Илья пришёл незадолго до полуночи. Андрей проводил его до порога, как и обещал.

«Я приду», — сказали его глаза. Решительные и мрачные. От которых рождается дрожь внутри.

«Я жду», — ответила тем же, вкладывая весь трепет, что жил и горел во мне.

Вслух мы не произнесли ни слова.

Илья помчался наверх. А я, чуть помедлив, поднялась туда же. Я не могла его бросить одного. Не могла спокойно сидеть внизу, зная, что вдруг… кто-то придёт и обидит, а я буду так далеко и не услышу его крика, просьбы о помощи.

Это было сильнее меня.

Он разговаривал с кем-то. Почему именно так? Здесь ему свободнее? Нет страха, что зайдёт отец и застанет? Эта мальчишеская тайна тяготила меня.

Я слышала: он разговаривает с девушкой. Странный голос. Непохожий на другие. Что-то в нём цепляло, заставляло напрягать слух, но за закрытыми дверьми слов не разобрать. Только сам голос слышен да интонации. А приложить ухо и подслушивать явно я бы не смогла. Да и не хотела. Не за тем я здесь. Мне лишь бы с мальчиком всё было хорошо. Остальное переживём как-то, если жизнь будет так щедра и отмерит ещё сколько-то дней, месяцев, лет…

Сегодня Илья общался меньше. Чуть позже я спустилась вниз. Старалась двигаться бесшумно. Надеюсь, у меня получилось. Илья вышел задумчивый, полностью погружённый в себя. Бледный, как вампир, только уши пылали, выдавая его волнение и слишком громкие эмоции, которые он старательно прятал внутри.

— Позвони отцу, — попросил он меня. — Я сейчас не смогу.

Я позвонила. Андрей пришёл. Я закрыла за ними дверь, но не стала включать сигнализацию. Я знала: он скоро вернётся. И это взволновало меня до шума в ушах, до темноты в глазах.

— Пожалуйста, — сказала я вслух, — только не сегодня, ладно? И погладила грудь рукой.

Я считала минуты. Вслушивалась в тишину. Как жаль, что здесь, на первом этаже, не слышно, как тикают часы. Наверное, нужно спустить их вниз, чтобы время ожило, зацокотало пружинами, оживило дом боем, заклацало гирями, что мерно опускались вниз.

Телефонный звонок взорвал безмолвие ночи. Я дрогнула и чуть не уронила гаджет из рук.

— Открой, Ива, — глубокий, очень властный голос. Это не приказ, но я воспринимаю его именно так. Хочу подчиниться ему, стать, пусть на недолгий период, его слабой маленькой женщиной.

— Заходи, — отвечаю почти спокойно, и только сердце бьётся отчаянно, трепещет где-то в горле, отчего на миг кажется: я не выдержу, упаду, погружусь во тьму. Но ничего не происходит. Мир не раскалывается напополам, когда Андрей открывает двери.

Он смотрит на меня внимательно, а я стою перед ним, опустив руки. Волосы, распущенные по плечам, частично скрывают моё лицо.

— Ты хотела поговорить? — Андрей подходит медленно. Берёт мои ледяные ладони в свои, согревает их. Горячий. Невероятно горячий. Тепло струится по пальцам и достигает сердца. Расцветает огненным цветком, но мне не больно, мне хорошо.

— Да.

Мы садимся на диванчик прямо здесь, в прихожей. Я, вздохнув, рассказываю ему всё, что узнала сегодня от Репина.

— Ты знал об этом? — заглядываю Любимову в лицо. Всматриваюсь в резкие черты. Очень хочется коснуться его пальцами. Провести по вертикальной морщинке между бровей, пройтись по скулам, очертить подбородок. Но я только жадно ласкаю глазами из-под ресниц, чтобы он не понял, не догадался.

На лице Андрея удивление.

— Нет. Откуда? Я не был близок с Кудрявцевым. Никогда не интересовался Репиными. Скандал в обществе пропустил — у меня хватало и хватает своих дел, чтобы не следить ещё за кем-то.

— Мне показалось, он не лжёт. Но, наверное, расскажи он об этой истории сразу, было бы проще и честнее. А так… словно скрывал, а сейчас пытается втереться в доверие. После всего, что случилось, я бы не хотела оступиться и повернуться к Никите спиной. Ты просил держаться от него подальше. Почему? Почему, если ничего не знал?

Андрей выдыхает. Молчит, словно собираясь с духом.

— На это есть две причины. Первая — банальная: Репин сердцеед, красавчик. Любая нормальная девушка не сможет рядом с ним чувствовать себя в безопасности. Такие разбивают сердца и идут дальше. Вряд ли ты хотела бы этого.

Я даже не улыбаюсь, хотя внутри распускает лепестки белая роза нежности. Он… ревнует? Ну, хоть немножечко?..

— А вторая причина?

— Меня попросил Самохин, — вот это неожиданность. Попросил? — Сказал, что вокруг тебя будет виться этот донжуан. Может, именно он, твой душеприказчик, знает гораздо больше о Никите Репине, поэтому счёл своим долгом оградить, пусть и через другого человека.

Немножко больно от его слов. Но я должна пройти путь до конца.

— Так ты выполнял просьбу? Самохин попросил, поэтому ты… возился со мной?

— Не только поэтому, — Любимов смотрит мне в глаза. Пристально, не отрываясь.

— Ответь мне на один вопрос, пожалуйста. Честно ответь, — я набираю побольше воздуха в лёгкие. Это не потому, что мне нечем дышать. Это потому, что мне нелегко спрашивать. Страшно. — Я тебе хоть немножко нравлюсь?

— Ты мне нравишься, Ива, — уверенно и спокойно. Как точка в конце предложения. Исчерпывающий разделительный знак.

— Тогда тебе будет несложно выполнить мою просьбу.

Он смотрит на меня. Ни о чём не спрашивает. Ни «да», ни «нет». Ждёт.

— Я хочу, чтобы ты сделал это, — говорю на одном дыхании, чтобы не передумать, не спасовать, не уклониться.

— Что — это? — глухо и тихо, но глаза его блестят опасно, вспыхивают тёмным светом.

— Займись со мной любовью, Андрей.