Глава 53. Ива

Он всё предусмотрел, мой отец. И от этого — ещё страшнее. Предвидел смерть? Знал точно? Я сто раз пожалела, что разрешила Андрею жить в моём доме. Я не должна была, но согласилась. А сейчас испытывала чувство вины и мучительно думала, как убедить его держаться от меня подальше.

Это был номер банковской ячейки. А один из трёх ключей от часов — именно тот самый. Я даже знала, какой. Старая фотография рассказала о многом. И номер инвентарный не совпал, и одного замка на фото не существовало.

Я носила его с собой. С того дня, когда догадалась. Поэтому я так настойчиво искала Самохина. И не зря: он понял меня с полуслова.

Не знаю, на что рассчитывал отец. Мог ли он знать о том, что фото хранится в бабушкином альбоме? Или его там никогда не было, а появилось той ночью, когда кто-то якобы устроил погром в моей комнате в коммуналке? Я склонялась к последнему варианту. Вряд ли бабушка, выгнавшая дочь из дому, хранила бы фотографию счастливой парочки.

Меня приняли без вопросов. Фамилия Кудрявцева распахивала двери. Может, ещё поэтому он настаивал в завещании, чтобы я сменила документы? Хотел всё передать мне. Как жаль, что при жизни он не захотел ни встретиться, ни поговорить. Ни спросить: а нужны ли мне его дом, богатства и опасность, на которую он меня обрёк.

В ячейке меня ждало письмо и ещё один ключ. Никто бы и близко не подобрался к его сокровищам. Только я. Может, ещё поэтому я до сих пор жива? Но вряд ли тот, кто охотился за Кудрявцевым, мог знать такие подробности и нюансы. Или всё же мог?..

«Дорогая дочь. Я десять раз начинал и зачёркивал обращение к тебе. Потому что одним словом никак не выразить, насколько ты действительно мне дорога.

Ива. Иванна. Ивушка. Когда-то в шутку я говорил Вале, что хочу дать такое имя дочери. Тогда мы не думали о детях. Я не думал. И когда оставил Валю, чтобы уберечь и спасти, не мог знать, что у нас есть ты.

Не хочу оправдываться и рассказывать, какой я замечательный человек. Это не так. Я никогда не был хорошим. Чаще был плохим. А если ты сейчас читаешь эти строки, значит ко всем моим отрицательным чертам, я ещё и умер.

Я мечтал о встрече с тобой. Готовил комнату в доме. Сочинял слова, которые скажу, когда впервые посмотрю в твои глаза. А потом понял, что не смогу. Разрушу твою жизнь. Искалечу. Как сделал это когда-то с твоей матерью. Но уйти и оставить всё кому-то — выше моих сил.

Ты моя дочь, моя кровь. И всё, что моё, принадлежит тебе. Я знаю, что тебе очень нужны деньги. И знаю, зачем. Теперь они твои. Сделай то, что задумала, и живи на полную катушку. Так завещаю тебе я — плохой муж, никчемный отец.

Я даже не прошу простить — такое не прощают. Прошу взять то, что твоё по праву. Это мой способ сказать «люблю». По-другому не умею и не научился. Не успел».

А дальше — сухие инструкции, куда мне обращаться и как поступить с его наследством.

От всего этого — голова кругом. Я думала, как поступить. А ещё я не хотела втягивать во всё это Андрея и детей.

Он забрал меня так быстро, как только смог. Письмо, что лежало у меня в сумочке, казалось, жглось. Могло расплавить пространство и образовать космическую дыру. А ещё я думала: что скрывает от меня Андрей? Что он хотел, но так и не рассказал? Но спрашивать, конечно, я его об этом не стану.

Он молчалив и хмурится. Я уже немного начинаю понимать его мимику. Думает о чём-то напряжённо. Не злится. Но мысли Андрея, скорее всего, не радостные.

— Что-то случилось? — спрашиваю осторожно. Делаю шаг навстречу и жду, что он поделится со мной. Позволит заглянуть внутрь. Расскажет, что его тревожит.

— И да и нет, — говорит он уклончиво, упрямо глядя на дорогу. И я понимаю: из него не вытянешь лишнего слова. Но я и не настаиваю. У меня у самой в сумочке — бомба с часовым механизмом.

Дома хорошо и уютно. Нас ждут, нам радуются. Катя не умолкает. Идол делится сокровенным. Лишь Ираида привычно сдержанная да Илья неулыбчивый. Но это привычно.

Я чувствую натянутые туго струны, что звенят в воздухе. Они не способны сейчас родить мелодию — только тревожное гудение выдать.

С Андреем мы привычно сталкиваемся в ночи.

— Ива, — вздыхает он, разрушая вынужденное состояние, когда мы старательно делаем вид, что между нами ничего не происходит. Но в эти часы мы откровенны. И я, и он.

Андрей прижимает меня к себе — бережно, как всегда, и целует. Сегодня это скорее успокаивающий поцелуй. Немного тоски и повод сказать, как он скучал. Я умираю от нежности и принимаю горечь своих мыслей.

Может, это единственная искренность между нами — язык тела? Если телу хорошо, оно не может лгать и имитировать. Всё остальное — работа мозга, когда удовлетворения нет, а есть ложь для человека, который пытается быть с тобой близким через секс. Вот в этом между нами вранья нет и не было.

Что касается другой стороны нашей жизни — всё чересчур сложно и никак не хочет складываться. Разрозненные фрагменты. И мы вроде пробуем что-то из них сложить, но дело дальше взаимной старательности не идёт.

Глухой вскрик заставляет нас оторваться друг от друга. В конце коридора стоит Илья. Смотрит на меня с ужасом.

— Илья, — делаю я шаг ему навстречу.

Рано или поздно это должно было случиться — кто-то обязательно бы нас застукал. Илья почти взрослый. Не мог же он думать, что все эти перемещения, изменения — просто хорошие дружеские отношения между соседями. Или мог?

— Зачем? — задаёт он очень сложный вопрос. Но ему не нужен ответ. — Я же предупреждал тебя! — сверкает он сумрачным тяжёлым взглядом. У меня — дрожь по телу. Как же мальчик сейчас похож на отца. — Почему вы такие глупые? Почему делаете ошибки и доверяетесь не тем?

Я нерешительно замираю. Какие странные слова для четырнадцатилетнего подростка. Но что я о них знаю? Я детей-то толком никогда не видела.

— Илья, — это уже Андрей. Его властный голос.

— Не связывайся с ним! — мальчик продолжает смотреть мне в глаза, игнорируя оклик Андрея. — От него одна боль и ложь! Он же врёт на каждом шагу! Ранит и убивает. А вы ведётесь, как дурочки. У него было две жены, ты знаешь? Одна из них — моя мать. Он бросил её, растоптал, унизил, угрозами меня забрал, вынудил отказаться от меня. А потом наплёл мне, что она умерла. Ты знаешь, как это: думать, что твоя мать мертва, когда на самом деле она жива?

Я как раз знала. По иронии судьбы.

— Имею представление, — отвечаю, но он меня не слушает. Ему сейчас важнее выплеснуться, высказать то, что копилось в его душе и именно сегодня прорвалось, решило выйти наружу.

— Ты хотела знать, что я делаю по ночам? Почему ходил сюда? Я как раз с ней общался. Здесь, где мог спокойно поговорить, не боясь, что он снова лишит меня этого. Застукает, подслушает и придумает что-нибудь или просто запретит. Он это умеет. Ему нравится приказами налево-направо махать. Нравится заставлять жить всех по его указке. А не слушаешь — расстрел.

— Илья, не говори того, о чём потом пожалеешь, — Андрей говорит спокойно, но, наверное, даже звук его голоса вызывает в мальчишке желание сопротивляться и бунтовать. Его сейчас не остановить. Да и не надо.

— Не пожалею! — сжимает мальчишка кулаки. — Он ведь и за тебя всё решил. Ему нужна была нянька — он её нашёл. Ворвался в твою жизнь, не особо заботясь, что будет дальше. Сделает тебе ещё одного ребёнка, а потом отнимет. Как меня. Как Катьку у Кристины. Она, может, потому и умерла. А Катька ему никто, слышишь? Даже не дочь!

— Замолчи! — Андрей сейчас страшен. Лицо белое. Он не Ворон в этот момент, а почти Демон. И то, что происходит, — ужасно.

— Она больна, ясно? Умирает, — почти кричит Илья Андрею в лицо.

Я чувствую, что ноги меня не держат. Сползаю по стене. Катя больна? Но Илья говорит не о том. Просто перескакивает с одного на другое.

— Она звонила тебе несколько раз, но так и не решилась поговорить, потому что боится тебя до ужаса. До сих пор боится. Спустя столько лет!

— Это она дышала в трубку, — Андрей говорит тихо. Брови у него сходятся в одну линию. Возле рта пролегает морщинка.

Я чувствую себя лишней. Ненужной. И сейчас, и вообще. Я бы встала и ушла, но не могу. Слабое тело подводит. Сердце частит. В горле ком. В голове всё плывёт. Я дышу часто и ртом. Так кислород заходит лучше в сдавленные лёгкие.

— Ненавижу! Ненавижу тебя! — выкрикивает Илья и бросается прочь.

Андрей кидается за ним, но там, в отдалении мальчишку ловит Идол. Прижимает к себе. Что он слышал? Как долго наблюдал за нами? Или пришёл на шум?..

— Тихо, тихо, — успокаивает он Илью. Пойдём. Тебе надо успокоиться.

Он что-то ещё говорит. Кажется, и Андрею тоже, но я не слышу слов, только «бу-бу-бу».

Андрей возвращается. Топчется нерешительно, а затем садится на пол рядом со мной. Молчит какое-то время. Ерошит волосы.

— Наверное, нужно было давно рассказать тебе, — говорит он тихо. Я любил её безумно, Лиду. Это было похоже на помешательство. Не мог надышаться ею. Боготворил. Заглядывал в рот. Не знаю, что ещё делал. Я думал, это навсегда.

Оказывается, это больно. Невыносимо больно слышать, как твой мужчина кого-то любил без памяти. Но я молчу. Даю Андрею возможность высказаться.

— Самый счастливый человек — вот так я себя ощущал. И всё было хорошо. Илья родился. У меня дела пошли в гору. Всё получалось. А потом настали не очень хорошие времена. Я почти потерял бизнес. И тогда она ушла. Сказала, что не может и не хочет жить с неудачником. Не чувствует в себе силы тянуть из болота бегемота. Ей было куда и к кому уйти. Она подготовилась. Я лишь не был готов к такому повороту событий.

Он вздыхает судорожно и умолкает. Я сижу, прижимая руки к груди. К искалеченной огнём груди. Но что ожоги по сравнению с этой болью? С этим огнём, что сейчас пытает не только сердце, но и душу?

— Она и сына оставила, как ненужный хлам. Это неправда, что я забрал его. Позже, да, она опомнилась. Но да. Я не отдал ей Илью. Он не игрушка, которую можно туда-сюда-обратно. К тому времени она наигралась в любовь, сделала несколько абортов и больше не могла иметь детей. И тогда вспомнила о сыне. Естественно, я не отдал. Мы судились. Суд признал мои права. И да. Когда-то я так и сказал, что она умерла. Может, потому что не хотел разговоров о ней. Знаю, поступил ужасно. Думал, ни я, ни сын больше никогда не пересечёмся с Лидой.

А прошлое вернулось. Именно сейчас. Но кто я такая, чтобы сетовать на это?

— Я не знаю, откуда Илья узнал о Кате. С Кристиной всё было намного проще. Мы немного встречались. Секс без обязательств. Так думал я. Она думала иначе. Спланировала всё, чтобы подобраться к хорошей жизни за чужой счёт. Она заявила, что беременна. По срокам всё сходилось. А проверять, мой ли это ребёнок, пока малышка была в утробе матери, я не смог. Это… рискованно. Поэтому женился. А потом… это сложно объяснить. К тому времени я прекрасно знал, что собой представляет Кристина. У неё была тяжёлая беременность и сложные роды. Я держал Катюшку на руках через несколько минут после рождения. Это… непередаваемо. И позже, когда тест установил, что я не являюсь её биологическим отцом, я не смог от неё отказаться. Я был ей больше матерью, чем Кристина. И в том, что она погибла, моей вины нет. Она жила своей жизнью — весёлой и насыщенной. Её прикончил какой-то незадачливый ухажёр — убил одним ударом.

Андрей переводит дух и заканчивает:

— Я всегда считал, считаю и буду считать Катю своей дочерью. На остальное — плевать. Теперь я понимаю, почему Илья изменил к ней своё отношение. В детстве они дружили, насколько это возможно с разнополыми детьми с большой разницей в возрасте. Он никогда не отталкивал её. Я думал, это возрастное, пройдёт. Оказывается, ошибался. Он всё время сравнивал, измерял любовь к себе и к Кате. И никакие мои аргументы и доводы не действовали.

Я сжимаю Андрею ладонь, приободряя. Он не стал хуже после того, что рассказал. Наоборот. Я увидела его совсем с другой стороны. И не нашла в своём сердце ничего, что могло бы оттолкнуть. Разве что безумная любовь к первой жене вскрыла вены слишком глубоко. Затянутся ли они…

— Мне нужно уехать, Ива, — подносит он мои пальцы к губам. Это… невыносимо. Мне так больно, что я задыхаюсь, но не смею дышать глубже. Потерплю. — Я хочу её увидеть. Помочь, если смогу. Я детей заберу. Пусть и Илья с ней встретится. А Катюша побудет с бабушкой. Мама давно звонит и просит, чтобы я привёз внуков. Соскучилась.

Да. Так правильно. Я сама хотела, чтобы он забрал детей. Все желания материальны. Это единственный светлый момент, который я вижу в речи Андрея.

Он тянет мою ладонь к себе. Зарывается в неё лицом. Я чувствую его горячие губы на запястье. Невыносимо. Немыслимо. Безраздельно. Но, кажется, настал и мой черёд покаяться.

Я забираю руку и встаю. Вздыхаю судорожно. А затем веду его в свою комнату. Двери я сегодня не закрываю. У меня другая цель: просто спрятаться от всех. Потому что сейчас я сделаю то, что должна была сделать сразу.

— Однажды, в детстве, со мной случилось нечто ужасное. Мне было пять. Ты однажды спрашивал, почему я не училась нигде и не хотела ли я когда-нибудь получить настоящую профессию. Я не смогла тебе ответить точно. Правда в том, что я не могла. Бабушка берегла меня от всего. Как уж у неё получалось. Я не ходила в школу. Об институтах мне и не мечталось. Я сделала то, что смогла: выучилась индивидуально, много читала, научилась вязать и начала зарабатывать. Последние годы были подчинены одному: я зарабатывала и складывала деньги.

Андрей смотрит на меня напряжённо. Снова эта вертикальная черта между бровей. Что-то такое в его взгляде… Замешательство? Горечь? Разочарование? Наверное, он думает, что я буду просить денег. Но мне ничего не нужно. И то, что я сейчас сделаю, возможно, его оттолкнёт.

Я выдыхаю и развязываю халат, снимаю его. Андрей каменеет. Думает, я буду собой торговать? Но наверняка я не могу знать, о чём он думает.

А затем я снимаю плотную рубашку. Стою перед своим мужчиной голая. Во всей красе. Я знаю, как выгляжу. Как смотрится моя грудь и всё, что рядом. Шрамы идут почти до низа. Уродливые, широкие, страшные. Между грудей — постоянно лопается кожа, и мне приходится смягчать, ухищряться. Именно поэтому я избегала прикосновений. Ходила, как фарфоровая кукла, стараясь поменьше делать ненужные движения.

— Это ожоги. Я перевернула на себя чайник с кипятком. Тогда сделали, что смогли. Но на всё остальное не хватило средств. Достаточно дорогостоящие пластические операции.

— Почему ты не сказала сразу?

По лицу Андрея я не могу понять, о чём он думает. Слишком закрытое у него сейчас лицо. И глаза прячутся под ширмой век и ресниц.

— Потому что думала, что тебя это оттолкнёт.

Я отворачиваюсь и натягиваю рубашку.

— Что я могу для тебя сделать, Ива?

«Ты мог бы любить меня. Просто так. Без условий», — рвётся с моих губ. Но говорю я немного другое.

— Укради меня у судьбы.

Сзади — тишина. Наверное, я слишком многого прошу.

— А теперь уходи, Андрей. Я хочу побыть одна.

— Я уйду. А завтра уеду. Но я вернусь, Ива, и мы ещё поговорим обо всём.

Да, конечно. Горькая усмешка касается моих губ. Я слышу, как за Андреем закрывается дверь. Он не подошёл и не успокоил меня. Не прикоснулся. Не сказал утешительные слова. Он ничего не сделал, чего бы мне хотелось. Но зато это честно и правильно. А всё, что у меня было, останется со мной. Его нежность. Его открытость наедине. Его щедрость и жар желания — один на двоих. Это было. И я рада, что в ту ночь не спасовала. Позволила себе быть живой и желанной.

Обо всём остальном лучше сейчас не думать.