Глава 30
Тело пронзил жар — и вот лежу я на паркете, в ворохе юбок, накрывших меня с головой, а гости продолжают веселиться, как ни в чем не бывало, И никто не спешит узнать, жива ли еще герида?!
«Тирс?!» — хотела позвать его, но из саднившего горла вырвался лишь хрип.
Из-за шока кровь стучит в висках, голова гудит, однако боли нет, что странно.
Внезапно кто-то грубо дернул платье, ткань слетела с головы — и я увидела преогромный черно-белый зал со множеством топавших гигантских ног. Великанские туфли громко стучали, грохотали каблуками, отдавали какими-то противными запахами, от которых затошнило… Вдобавок надо мной склонилась здоровенная голова Тирса с круглыми, ошарашенными глазами, в которых читалась истерика.
— Вера?!
«Если он так напуган и не узнает, то… — меня затрясло от ужасных подозрений. — Я… я настолько обезображена?! Или моя голова валяется отдельно на полу, а маги поддерживают в ней жизнь, пока я языком не поставлю крестик на проклятом договоре?!»
Попыталась поднять руку, чтобы убедиться, что хотя бы она на месте, но вместо привычной кисти увидела что-то беспалое, черное, мохнатое…
«А-а?!» — я оцепенела, разглядывая звериную лапу, но грохотание огромных ног, бежавших на меня, выдернуло из ступора.
«Сейчас поймают и добьют!» — по телу прошел озноб, на затылке поднялись волосы. — Враги повсюду! Бежать!» — лапы сами метнулись к выходу. Но обострившийся нюх подсказал, что где-то впереди азрский посол. Опасно! И я от отчаяния метнулась к окну…
Vtoe позже, когда выдохлась от быстрого бега; когда быстро-быстро перебирая черными лапами, умудрилась переплыть какую-то речушку; скатилась вниз с крутого выступа; миновала гущу валежника и снова кубарем слетела с пригорка — спохватилась, что забежала в совершенно незнакомое место.
«Зато никто не гонится!» — утешала себя, пытаясь отдышаться и оглядываясь по сторонам.
Действительно, никто не преследовал меня. Чуть успокоившись, я принялась тщательно разглядывать свое обновленное тело. Пошевелила усами, которые дергались и мельтешили перед глазами. Осмотрела руки, ноги — точнее, теперь лапы…
Судя по их форме, розовым подушечками на них и выпускаемым когтям, они кошачьи! Кошачьи! Чего невозможно!
«Может, я в обмороке, и мне привиделся кошмарный сон? — пыталась я найти объяснение своему перевоплощению. — После произошедшего покушения кошмары вполне возможны…»
Вдруг внизу что-то мелькнуло. Я замерла, ожидая появления врага… А когда рассмотрела, что встревожило меня, едва не упала с ветки. Ведь теперь я еще имела черный хвост с белым кончиком! А это значит, что я точно кошка!
Понадобилось время, чтобы осмыслить догадку.
«Живая, но кошка! Да, конечно, кошка — это гораздо лучше, чем крыса или другая мерзкая тварь, но я больше не человек!.. Однако лучше быть кошкой, чем умереть…»
Я долго сидела на верхушке дерева, печально разглядывала окраину Диртии и собралась с мыслями.
«Все не так плохо, как могло бы быть», — успокаивала себя, однако дрожь в лапах выдавала мое нервное, даже истерическое состояние.
Мало того, что после покушения я не человек. Так еще убегала, не разбирая дороги, и теперь шпиль императорского дворца вдали царапал вечернее небо и казался недосягаемой целью. Да чтобы добраться до него, придется весь город пройти! А это страшно. Оставаться здесь — тоже страшно. Мышей ловить не умею, если же поймаю — есть не буду. Еще нюх подсказывал, что поблизости бродят и другие животные — менее разборчивые в еде, чем я… Мда.
«А если вернуться тайком в особняк Нормеров? — надежда вспыхнула и тут же померкла. — Столица огромна. Пока дойду до Имперской улицы; пока, вспоминая знакомые маршруты, разыщу особняк — придется питаться крысами. А если окажусь нерасторопной — собаки будут радоваться вкусной питательной кошке…» — отчаяние нарастало с каждой минутой.
На улице стемнело, солнце закатилось за горизонт, и надо было скорее принимать решение; идти сейчас или днем.
Рассудив здраво, что для меня, теперь обладательницы почти черной, шелковистой шерстки, ночь — единственный шанс остаться незамеченной на улицах Диртии, я принялась медленно, неуклюже спускаться с дерева.
Будучи неправильной кошкой, я обнимала ствол лапами, царапала лысоватое пузо о кору, иногда цеплялась когтями. Несколько раз чуть не упала. Повезло, что переулок обезлюдел, иначе бы под деревом собралась толпа. А потом меня отловили бы и отправили в цирк…
Шарахаясь каждого шороха, я брела по пыльному переулку сомнительного района. Сердце то и дело бешено колотилось, потому что то под носом здоровая крыса перебежит дорогу, то из окна выпадет вонючий ботинок, по случайности не угодивший по хребту, то из питейной сброд вывалился… Было настолько страшно, что я не стала рисковать шкуркой и вновь залезла на дерево. С него неудачно плюхнулась на черепичную крышу и осторожно побрела дальше. И все бы хорошо, только прыгала я плохо, громко, от того дорога моя сопровождалась постоянным заливистым лаем дворняг.
Пока миновала улочку, вымоталась. Но что обидно — стена последнего дома упиралась в реку, за которой начинался редкий пролесок. А значит, я двигаюсь не в ту сторону. Надо возвращаться обратно.
Оглянулась, прислушалась к лаю, звучавшему все ближе, и поняла, что обратно я ни за что не поверну. Поэтому подошла к краю крыши, вытянула мордочку и стала высматривать ход или лаз какой. Но за спиной раздалось злобное шипение кота и, инстинктивно дернувшись, я свалилась в затхлую воду.
Тельце подхватило течение и понесло…Я отчаянно гребла лапами, пыталась выбираться на берег, но каждый раз соскальзывала с крутого склона. Силы не осталось, голова медленно, но верно уходила по воду. И если бы на речном повороте не замаячило накренившееся над гладью реки деревце, моя кошачья жизнь могла закончилась бы также бесславно, как и человеческая.
Поравнявшись со спасительными ветвями, я сосредоточилась, из последних сил протянула лапу… — и неожиданно по телу разлилась очередная волна жара…
Я пришла в себя стоящей по грудь в холодной воде, вновь в человеческом теле. Не веря в преображение, я дрожала, рыдала и судорожно ощупывала лицо. Усов нет, нос человеческий, брови-ресницы на месте. Потрогала языком клыки — обычные…
— Слава Богу! — и не дожидаюсь следующей выходки тела, полезла на берег.
Я засмеялась от счастья и одновременно зарыдала от отчаяния. Голая, мокрая, грязная, не знаю где — зато снова человек! Вот только унести бы ноги от человеков, которые могут встретиться по дороге!
Оглядевшись и убедившись, что меня никто не видит, я юркнула в куцый пролесок. И сразу пожалела, что лишилась шерсти. С ней я не ощущала холода и не замечала досаждающую мошкару.
Как бы ни было страшно идти вперед — оставаться в таком виде в лесочке невозможно. Отломив от ближайшего деревца ветку, чтобы иметь хоть какую-то защиту, я еще раз огляделась и побрела по узенькой, поросшей бурьяном и сорняками, тропинке.
Сгустились сумерки. В округе подозрительная тишина… От страха и озноба зуб на зуб не попадал, но я продолжала идти. Я боялась разбойников, случайных встречных, случайной змеи или паука на дороге… Я боялась всего. Однако вскоре пролесок поредел, расступился, и передо мною раскинулся пустырь, подозрительно смахивающий на… кладбище!
— Только этого не хватало! — пробормотала, заикаясь. Обхватила себя руками за плечи, икнула и тихо-тихо пошла вперед.
Надеюсь, местные за ведьму не примут. Хотя, если увидят разбойники или всякие криминальные типы — лучше прикинуться приведением. Надо только в случае опасности раскинуть руки, страшно завыть, закачаться — авось и сойду…
Напуганная местностью, я трусила оборачиваться и смотреть по сторонам. И когда позади раздалось утробное рычание:
— Р-рррр, — едва не умерла от разрыва сердца. — Р-ррр! Хр-рррр…
Медленно повернула голову и наткнулась за здоровенного, со вздыбленной шерстью пса…
— Песик хороший! — промямлила я жалобно. — Очень хороший! А я плохая, невкусная…
— Р-РРРР!
— Худая! Грязная… Кышики, кышики, собачка! — мямлила я заискивающе и пятясь от нее. Но здоровенная псина не думала отставать. И вдруг на дорогу из бурьяна выскочила черная фигура и прохрипела:
— Вот ты где!
Нервы не выдержали, я взвизгнула и бросилась бежать опрометью.
— Стой! Дура! — неслось вдогонку. Поэтому я бежала так быстро, как только могла, пока не подвернула ногу и не упала, расцарапав в кровь колени и руки.
— Пыж! — раздался за спиной не мужской, скорее юношеский голос с хрипотцой. — Ты бы мне лучше мужика голого нашел! А то зачем нам девка? Да еще дурная? — надо мною склонилась вихрастая, смуглая физиономия с короткими косами, заплетенными от макушки. — Куда бежишь голой? От любовника что ль?
Я была так напугала, что слова промычать не могла, а тип не унимался.
— Или к нему? Нее, такую страшилищу испужается. Хотя жопа у тебя ничего. Ну, и остальное тоже… — по тону сказанного выходило, что мне завидуют. Проморгалась, присмотрелась — и впрямь на меня смотрит худая, как палка, девчонка в мальчишеских штанах и старых ботинках… — Куда идешь-то?
— В… Ди-диртию.
— Так ты в ней. Тебе туда или туда? — она махнула длинными тонкими руками по разные стороны.
— В центр города.
— Ага, там тебя ждут, — фыркнула она. — За нарушения приличий и порядка розгами по жопе высекут. Но твоя-то большая — как раз места хватит, чтобы добраться до центра.
— И… и что теперь делать? — захлопала я глазами, наконец-то в полной мере осознав, в какой… каком бедственном положении находусь.
— Что, очень надо? — не унималась худая грубиянка. — Зачем?
— К жениху.
— Ха! Милая, после того, как ты прогулалась голая — он не женится!
— Заставлю! Клятву припомню! Или на хотя бы морду набью, — и закрыла глаза, что бы сдержать вновь подступающий слезы отчаяния.
— Ох! — вздохнула чернявая пигалица. — Все беды от мужуков.
Я все-таки всхлипнула, и она, попинывая ботинком камень, полюбопытствовала:
— А жопа не мерзнет? На траве-то сидеть?
— Мерзнет.
— А родня где?
— Нету. Одна я на всем свете, — всхлипнула я все-таки.
— Ия, — вздохнула она сокрушенно. — Ладно, пошли. У меня костерок есть…
У&е скоро я сидела на камне, прикрытом каким-то тряпьем, с накинутым на плечи старым, пыльным плащом.
— Сегодня в город никак нельзя. Бал имперский — жуков много, — наставляла Чернушка.
— Кого?
— Жуков! Не местная чтоль?
— Нет. Жених привез сюда.
— А ты голая сбежала?! К кому?
— Воздухом подышать.
— Да-да, с голым задом лучше дышится, — хмыкнула собеседница, вертя над костром прутиком с чем-то. Пахло вкусно — мясом.
— Есть хочешь? — не дожидаясь ответа, она протянула один из кусочков.
— Спасибо.
— Откуда?
— С Зажопинска, — ответила я.
— Хорошая деревушка с хорошими традициями, — хохотнула она — А как звать?
— Тиа, — схитрила я на всякий случай. — Я тебя?
— Называй, как хочешь.
— А что ты тут делаешь?
— Природу слушаю, звездами любуюсь, — заюлила девица. Но по глазам вижу, что хитрит.
— Магиня, что ли? — спросила в лоб.
— Не-не! — замахала она руками нервно. — Кака из меня магиня?! Нет-нет. Так, тишь люблю. Утром домой вернусь, когда Лепка буянить перестанет. А то ж напился…
— Понятно, — вздохнула я, прервав ее сумбурную речь. А потом спохватилась: — Я кого едим-то?
— Не боись, не крысу, — хмыкнула девчонка, довольная, что сменилась тема разговора, и заботливо погладила притихшего рядом с нею пса. — Пыж кролика поймал.
— Какой толковый пес.
— Еще какой! — она жевала, одновременно говорила и обдувала пальцы. — А ты от него драпать! Я же кричала, стой, дура! А ты чего?
Я тяжело выдохнула вместо ответа.
— Ты чего?! Не со зла дурой-то назвала. Куда пойдешь, если жених не примет? Пожала плечом.
— А мож родня какая есть?
— Какая тут есть — та со свету сжить хочет. А другой не знаю, — отвечала я рассеянно.
— Как не знаешь? А чо мамка-то говорила?
— Я маленькая была. Не знаю, чего она говорила.
— А! — сочувственно вздохнула странная собеседница. — И чего делать будешь?
Я повертела головой.
— А можо получится как-нибудь узнать: есть ли где родна душа?
— Вряд ли.
Выхода из своей беды я не видела. Если только отсидеться ночью на кладбище, под утро украсть где-то платье и только потом добираться в Нормеров…
Я поежилась от холода, и Чернушка, как я назвала про себя собеседницу, сунула руку за оградку ближней могилки и достала оттуда затасканную, потертую рогожу.
— На. Всяко теплее будет.
Ага, вот пусть не рассказывает, что случайно на кладбище забрела. Костерок есть — основательный такой, с выложенными кругом камушками. Облюбованные валуны и тайничок со шмотьем в склепике. Надо бы поинтересоваться — с кого рогожа…
— Не страшно тут одной ночью? — зашла я с другой стороны.
— Неа, — беззаботно ответила Чернушка, а, спохватившись, поспешила добавить: — Да я ж разок-то!
— Ага, — поддела я — Нравится тебе тут — твое дело. Я бы одна от страха померла.
— А чего бояться-то? — пожала она плечом. — Деревенские лишний раз не ходют. Тихо тут. Никто не шпыняет…
— А там шпыняют?
— Угу.
— И ты бедолага, — пожалела я нас, и от ласкового слова Чернушка оттаяла. Эх, простая она, как три копейки. По глазам вижу, что хочет чего-то сказать, но отмалчивается. — А у тебя родня есть?
— Тетка, — ответила она с грустью. — Да муж у нее пьяница, вечно бранится. А то и лапы тянет. Обзывает палкой, а за зад иной раз щипнет. Тетка бесится. А нужон он мне?
— Не нужон?
— Неа.
— А тут у тебя кто-то из родных лежит, да?
— Деда. Да мамка.
Мне так жалко ее стало, как саму себя, и я ляпнула:
— А пошли со мной. Если жених примет, и тебе место найдется. А если нет, так…
— Обоим поддаст? — улыбнулась она беззлобно. На небе появилась луна, и теперь я могла разглядеть ее лицо. Молодая, но точно не подросток. Большеротая, некрасивая, угловатая, с застиранной курточке — в общем и ее жизнь не сахар.
— Ага, — кивнула я.
— Как звать-то его? Мож, знаю такого?
— Тирс.
— Дядька Тирсак? Да у него ж зубьев уже нет!
— Нет! Тирсу тридцать, рыжий.
— Неа, не знаю.
Мы долго сидела у огня. Чернушка рассказывала про соседей, какая у кого репа растет. Чем ее поливает бабка Арпа… Не скажу, что интересно, но я была несказанно счастлива, что этой ночью встретила именно ее.
— Есть хочешь? — не дожидаясь ответа, она протянула один из кусочков.
— Спасибо.
— Откуда?
— С Зажопинска, — ответила я.
— Хорошая деревушка с хорошими традициями, — хохотнула она, — А как звать?
— Тиа, — схитрила я на всякий случай. — А тебя?
— Называй, как хочешь.
— А что ты тут делаешь?
— Природу слушаю, звездами любуюсь, — заюлила девица. Но по глазам вижу, что хитрит.
— Магиня, что ли? — спросила в лоб.
— Не-не! — замахала она руками нервно. — Кака из меня магиня?! Нет-нет. Так, тишь люблю. Утром домой вернусь, когда Лепка буянить перестанет. А то ж напился…
— Понятно, — вздохнула я, прервав ее сумбурную речь. А потом спохватилась: — А кого едим-то?
— Не боись, не крысу, — хмыкнула девчонка, довольная, что сменилась тема разговора, и заботливо погладила притихшего рядом с нею пса. — Пыж кролика поймал.
— Какой толковый пес.
— Еще какой! — она жевала, одновременно говорила и обдувала пальцы. — А ты от него драпать! Я же кричала, стой, дура! А ты чего?
Я тяжело выдохнула вместо ответа.
— Ты чего?! Не со зла дурой-то назвала. Куда пойдешь, если жених не примет?
Пожала плечом.
— А,можа, родня какая есть?
— Какая тут есть — та со свету сжить хочет. А другой не знаю, — отвечала я рассеянно.
— Как не знаешь? А чо мамка-то говорила?
— Я маленькая была. Не знаю, чего она говорила.
— А! — сочувственно вздохнула странная собеседница. — И чего делать будешь?
Я повертела головой.
— А, можа, получится как-нибудь узнать: есть ли где родна душа?
— Вряд ли.
Выхода из своей беды я не видела. Если только отсидеться ночью на кладбище, под утро украсть где-то платье и только потом добираться в Нормеров…
Я поежилась от холода, и Чернушка, как я назвала про себя собеседницу, сунула руку за оградку ближней могилки и достала оттуда затасканную, потертую рогожу.
— На. Всяко теплее будет.
Ага, вот пусть не рассказывает, что случайно на кладбище забрела. Костерок есть — основательный такой, с выложенными кругом камушками. Облюбованные валуны и тайничок со шмотьем в склепике. Надо бы поинтересоваться — с кого рогожа…
— Не страшно тут одной ночью? — зашла я с другой стороны.
— Неа, — беззаботно ответила Чернушка, а, спохватившись, поспешила добавить: — Да я ж разок-то!
— Ага, — поддела я. — Нравится тебе тут — твое дело. Я бы одна от страха померла.
— А чего бояться-то? — пожала она плечом. — Деревенские лишний раз не ходют. Тихо тут. Никто не шпыняет…
— А там шпыняют?
— Угу.
— И ты бедолага, — пожалела я нас, и от ласкового слова Чернушка оттаяла. Эх, простая она, как три копейки. По глазам вижу, что хочет чего- то сказать, но отмалчивается. — А у тебя родня есть?
— Тетка, — ответила она с грустью. — Да муж у нее пьяница, вечно бранится. А то и лапы тянет. Обзывает палкой, а за зад иной раз щипнет. Тетка бесится. А нужон он мне?
— Не нужон?
— Неа.
— А тут у тебя кто-то из родных лежит, да?
— Деда. Да мамка.
Мне так жалко ее стало, как саму себя, и я ляпнула:
— А пошли со мной. Если жених примет, и тебе место найдется. А если нет. так…
— Обоим поддаст? — улыбнулась она беззлобно. На небе появилась луна, и теперь я могла разглядеть ее лицо. Молодая, но точно не подросток. Большеротая, некрасивая, угловатая, в застиранной курточке — в общем и ее жизнь не сахар.
— Ага, — кивнула я.
— Как звать-то его? Мож, знаю такого?
— Тирс.
— Дядька Тирсак? Да у него ж зубьев уже нет!
— Нет! Тирсу тридцать, рыжий.
— Неа, не знаю.
Мы долго сидели у огня. Чернушка рассказывала про соседей, какая у кого репа растет. Чем ее поливает бабка Арпа… Не скажу, что интересно, но я была несказанно счастлива, что этой ночью встретила именно ее. Особенно, когда она — добросердечная душа поделилась своей запасной рубахой.
— На, — протянула мне. — Мочи нет смотреть на тебя голую.
— Вот была бы я мужуком, — пошутила я.
— Будь ты мужуком, не любезничала бы с тобой, — насупилась Чернушка, теребя кончик смоляной косички.
— И что бы сделала? Пыжа натравила?
— Я могу за себя постоять! — возразила она гордо. И уже хотела было рассказать каким образом, но спохватилась и замолчала.
— Рассказывай уж, — посмотрела я на нее проницательно. На что собеседница прикусила губу, а потом после некоторого колебания тихо произнесла:
— Ахошь… с родней поговорить?
— И так от них едва ноги унесла.
— Да я про мамку… — она опустила глаза и, не моргая, наблюдала за огненными языками, лизавшими сухие ветки в костре.
— А можно?!
— Иной раз выходит.
— Хочу!
Чернушка посмотрела на луну, прикрытую темной тучкой, и ответила:
— Тогда жди.
— А где ты этому научилась?
— От деда, — она шмыгнула и вытерла нос рукавом.
— А чего отпиралась, что магиня?
— Да какая магиня! — вздохнула она. — Так, призвать могу иногда. Да и запретно это дело.
— Запретно?
— Да ты впрямь не здешняя! — всплеснула Чернушка тоненькими ручками.
— Думала, я вру?
— Так врешь же! У тебя кожа белая, во как сияет. Руки гладенькие, как у младенчика. И ноги — на каждой кочке охаешь.
— А мне хорошо жилось, пока жених на голову не свалился.
— Поди ж, красавчик? А то б не подалась в чужие края.
— Пф-ф! — фыркнула я. — С лица воды не пить…
Чем дольше мы общались, тем больше мне нравилась Чернушка. И даже ее простоватая грубость и излишняя прямолинейность не отталкивали. По сравнению с людьми из высшего света — она сама искренность.
— Как тебя зовут-то? — спросила ее вновь.
— Мрита. А тебя? Мне надо для призвания родных.
— Тиа, — все же не рискнула я сознаться. Вера — слишком редкое имя в Диртии, опасно.
— Ну, смотри, Тиа! Если не выйдет — сама виновата. Но крови должно хватить.
Едва услышала, что требуется кровопускание, я побледнела. Мрита же, хмыкнув под нос, ловко наклонилась ко мне, быстрым движением сковырнула ссадину на моей коленке, и все — капелюшечка крови выступила на коже.
— Трусиха! — она осторожно мазнула ее пальцем, растерла по своей ладони и дунула на странный знак. — Теперь не мешай и жди!
Ждать — так ждать. Я замерла, прислушиваясь ко звукам. Убаюкивающе пиликали сверчки. Шелестели крыльями редкие мотыльки, над ухом зудел комар… Иногда листья от ветерка шуршали… Ничего особенного, но я — трусиха неимоверная, поэтому дрожала, ожидая встречи с призраком.
Вдруг на Пыже вздыбилась шерсть. Он резко вскочил, зарычал и начал пятиться от костра.
— Пыжок? — насторожилась и Мтира. Привстав с валуна, она, не моргая, всматривалась в кусты, с которых не сводил глаз пес. Я тоже пыталась рассмотреть что-нибудь, но тут и с другого края поляны послушалось шуршание. И оттуда выползло нечто облезлое, подгнившее и белесое, отдаленно похожее на давно сдохшего дога…
— Ау-уу! — издала нежить, и мы, не сговариваясь, с разбегу перепрыгнули через ограду и забрались на его плоскую склепа ее дедушки. Взбираясь, я даже не чувствовала, как саднили ранки на коленях и руках.
— A-а от-ткуда он?! — с ужасом прошептала Мрита, не сводя глаз с медленно бредущего к нам призрака-пса, который пройдя сквозь могильную ограду, подошел к склепу и уселся у подножия. Едва мы облегченно выдохнули, с другого края поляны донеслось жалобное:
— Ма-ааа-уууу!
— Кажется, они пришли к тебе, — она толкнула меня локтем.
— Сдалась я им?! — прошипела я. — Ни одну животину в жизни я не обидела!
— Я их тоже не звала! И у меня сил на такое бы не хватило! Если только…
— она посмотрела на меня с прищуром: — А т-ты не магичка?
— Я?! Нет! Если только со спящим даром.
— По-поздравляю! Он п-проснулся! — Мрита кивнула на призрачную живность, медленно, но верно растущую в количестве. — Вон, из-под камня еще один лезет!
— Нет-нет-нет! — отчаянно завертела я головой. — Мо-мой дар должен быть иной!
«Хотя… — спохватилась. — Если за сегодня побывала кошкой, собачий призрак с горе-некроманткой оживила, а родового льда все нет — то неужели я… не Дотвиг?!»
— Эй, — снова ткнула костлявым локтем Мрита. — Если нас за таким поймают… — пронзила меня черными глазами. — Надо бежать. До ворот! Туда! — и указала пальцем в другой конец кладбища.
— А ближе нет выхода?
— Нет! На счет три! Раз, два… Три! — она спрыгнула. За нею сиганул Пыж, затем я.
Мчались мы, не разбирая дороги, на блеск входных ворот, хорошо видневшихся в ночи благодаря магии. Кусты трещали то тут, то там, то рядом под боком! Мы голосили, как ненормальные. И когда добежали до спасительных створок с символами Святой Альдеры — наткнулись на… патруль!
Два суровых мужчины в синих сюртуках с имперскими эмблемами стояли напротив входа и, постукивая по ладоням короткими жезлами, поджидали нас.
Я, вспомнив предупреждение Мриты, решилась на ва-банк: с разбега прыгнула на одного их них, что повыше, и крепко обвила руками мужскую шею. Мне повезло, что у пузатого дядечки оказались крепкие нервы. Он не приложил меня этим жезлом, а только попытался расцепить удушающую хватку. Но держалась я намертво и страстно шептала:
— Боже мой! Боже мой! Боже мой!
— Польщен! — хмыкнул страж и едко добавил: — Но это не избавит вас от ареста за нарушение спокойствия живых, почивших и…
Живо сообразив, что пахнет жареным, я заныла:
— Я так рада, так рада, что наткнулась на вас! — ослабила хватку и взглянула на него глазами, полными слез. — Если бы не вы, я…
— Ой ли? — усмехнулся цинично он.
— Меня ограбили! Раздели! И… и…
— А ее? — его напарник, коротышка, насмешливо ткнул пальцем в Мриту.
— А ее Пыж распугал злодеев! Если бы не она!.. — я всхлипнула.
— В околотке разберемся! — рявкнул тот, что ниже ростом, и прицепил на мои лохмотья брошь, которая тут же засияла в ночи.
— Магичили! — довольно фыркнул второй.
— Законом не запрещено! — я разомкнула руки, выпрямилась и гордо подняла голову. — А если у вас возникли сомнения, моим поручителем будет викарт Нормер Рийский и лично император Максильен!
— Эй, ври — да не завирайся! — пробухтел тот, что выше, но все же сомнение в его голосе промелькнуло.
— Если сообщите им, что разыскиваемая ими особа дожидается их в вашем околотке, они будут благодарны. А промедление будет чревато.
— Кому?! — нагло спросил коротышка. — Идем, я покажу и викарта, и Максильена…
— Потом они покажут вам Кузькину мать!
— Чего?! Фатель, ты слышал! Это угроза!
Больше я не пререкалась, и мы с Мритой, храня молчание, двинулись в околоток.
Он располагался на окраине, поэтому был маленьким и бедненьким. Нас с Мритой заперли в одной камере, где разило мокрой песьей шерстью, а сами стражи уселись напротив на стульях и принялись за допрос:
— Имя?! — грозно рявкнул Фатель.
— Спросите у викарта Нормер Рийского, — спокойно ответила я.
— Положение?!
— Спросите у него же…
— Чем занимались на городском погосте?
— Все вопросы к викарту.
— Дура! — рявкнул раздраженный страж.
— Уверяю, викарт не согласится с вами, — после моей самоуверенной реплики напарники переглянулись. Кажется, они поняла, что так от меня ничего не добьются. Тогда тот, что мельче ростом, скорчил грозное лицо и шагнул к решеткам камеры, чтобы сказать мне пару ласковых. Но уроки с ерой Далеу для меня не прошли даром, поэтому я шагнула ему навстречу.
— Увы, ер Фатель, — заговорила я, когда мы оказались у решетки, разделявшей нас. — Пока не доказана хотя бы малейшая моя провинность перед судьей, и он не одобрил испытание менталистом, вы не имеете права, согласно указу Его Императорского Величества от 8 мирматия 5628 года применять к подозреваемым какое-либо воздействие. Согласно 1 пункту Устава Магических Дознавателей Митирийской Империи, нарушение императорских указов ведет к отстранению от должности. А в особо злостных случаях занимать должность запрещается родственникам и потомкам провинившегося до третьего колена. В назидание.
Да, пламенная речь из уст покусанной мошкарой голодранки, отсылающей к императорским особам, впечатлила стражей спокойствия. И они, раздраженно сопя, уединились в кабинете, где принялись жарко спорить. Закончилось тем, что коротышка выскочил из кабинета, громко хлопнул дверью и куда-то ушел.
Мрита, притихшая в углу, смотрела на меня дикими глазами.
— А викартик-то рыжий! — вдруг прошептала она. — Так ты та самая?! Да?!
Я не ответила. Просто села рядом с ней на старую, скрипящую скамейку, закинула голову и прикрыла глаза. Мне оставалось только ждать: или спасения от Тирса, или возмездия от разгневанных стражей.