Глава шестая

В Англии формировался эмигрантский корпус под предводительством принца Конде, причём скрывать, что он нужен для десанта во Францию, англичане уже перестали. Французских эмигрантов в английских войсках вообще было на удивление много. Так, в корпусе Конде уже набралось свыше двенадцати тысяч человек, и набор шёл полным ходом. Были и отдельные роты, батальоны и даже полки, не имеющие никакого отношения к Конде – у эмигрантов были свои, достаточно серьёзные разногласия. Вдобавок многие французы записывались в обычную английскую армию.

Нельзя сказать, что большая часть эмигрантов принадлежала к дворянству: хватало и горожан, крестьян, торговцев… Революция прошлась по стране паровым катком, и обиженных было много. Так уж сложилось, что «мстители» уезжали по большей части в Англию, «патриоты» – в колонии, а «мирные» – в империю.

Беда Франции была в том, что у неё не оказалось сильного, а главное – умного лидера. Да, герцог Померанский «помог» немного, но, откровенно говоря, помощь была не слишком нужна – вожди Революции были теми ещё пауками… Сейчас управление перехватил Ребель, но аналитики уверенно говорили – не удержится. Если не помочь.

Сейчас, пока французы понимают необходимость навести хоть какой-то порядок, его терпят, но потом… Энергичный, но ограниченный, совершенно не гибкий, а главное – не слишком умный. Вождём он стал скорее по воле случая, чем благодаря личным качествам. Ну и происхождение… Крещёный еврей-антисемит, активно вмешивающийся в дела христианских церквей… Не лучший кандидат.

Но пока справлялся, были даже кое-какие успехи. Так, начали наводить порядок в армии и флоте, в казначействе и интендантстве. Возрождалась промышленность…

– Беда в том, сир… Точнее, я не правильно выразился, – поправился Людвиг ван Эйк, занимающийся Ребелем. – Беда Франции и наше счастье в том, что порядок там наводится виселицами, пытками и расстрелами. На какое-то время такие меры будут весьма действенны, но потом… – Людвиг пожал пухлыми плечами и поправил пенсне. Человек глубоко штатский, ранее он работал школьным учителем, пока на него не наткнулся Юрген. Бывший учитель оказался человеком на редкость умным и дельным, да и храбрости ему было не занимать. Так что обязательную «обкатку» на передовой он прошёл, показав себя неплохим штабным работником, но остался совершенно отвратительным фехтовальщиком, стрелком и наездником.

Попаданец хмыкнул, выслушав аналитика: подростком он и сам думал, что только массовые расстрелы смогли бы разрешить ситуацию с коррупцией в России двадцать первого века. Сейчас же он понимал, насколько сложной там была ситуация и насколько неэффективны расстрелы. Необходимы – да, но уж не как главное лекарство…

– Значит, расстрелы… – задумчиво повторил король, – а ещё?

– Да почти сплошь карательные методы, – поморщился хозяйственный Людвиг, не одобрявший столь бестолковых методов, – пока помогает, как я уже сказал, но… Чиновники заканчиваются.

Император поёрзал в кресле и приподнял бровь, призывая собеседника продолжать.

– Воруют там, конечно, безбожно, вот только нужно понимать, что в некоторых случаях можно ограничиться конфискацией и предупреждением, а не сразу тащить чиновника или торговца на место казни. Во Франции несколько лет царил хаос, и нужно понимать, что полностью «чистых» людей в таких условиях осталось очень мало. Многие и сами были бы рады не воровать, не брать взяток… А куда денешься, если жалованье не выплачивалось месяцами, если начальники и коллеги воруют? В таких условиях остаться честным было просто опасно!

– Запас прочности имеется?

Людвиг наморщил лоб…

– Есть, но сложно сказать, насколько велик. С одной стороны, он сильно выбил чиновников, да и торговцев с ремесленниками. Но многое зависит от ситуации: если дела буду идти примерно таким же образом, то месяца на три, далее за Ребеля я не дам ни гроша. Хуже ситуация станет – так в любой момент толпа на гильотину потащит или приближённые яду подольют. Ну а лучше… Хм, даже сказать не могу. Если войска Революционной Франции начнут сейчас одерживать одну победу за другой, то Ребель и год продержится. Больше уже вряд ли, надоел он народу. Но за победы многое простят.

Рюген поднялся из-за стола, жестом приказав собеседнику не вставать, потянулся с хрустом и начал мерить кабинет любимого Штральзундского дворца шагами, обдумывая ситуацию. По въевшейся привычке – бесшумным «охотничьим» шагом, не обращая внимания на то, что под ногами лежал толстый персидский ковёр.

– Может ли сейчас Франция победить Англию, если вдруг найдётся толковый лидер и полководец? – вслух рассуждал император. – Может, хотя простой эту задачу не назовёшь. При некотором везении с этим справится и Ребель, особенно если офицерский корпус хотя бы частично встанет на его сторону. Так… Ребеля охраняют?

– Да, сир, – с готовностью ответил Людвиг, – люди из полка стражей революции.

– А наши?

– Э-э… Не знаю…

Отпустив аналитика, Игорь вызвал Юргена и поставил ему задачу всеми силами охранять Ребеля, одновременно подталкивая того на более активные боевые действия с Англией.

– Чем больше они ослабят друг друга, тем больше шансов у нас на удачный исход операции. Сильная Франция под боком нам не нужна ни как враг, ни как союзник. В идеале нужно добиться того, чтобы эти страны максимально ослабили друг друга, а выиграли в результате мы. И «мы» здесь – прежде всего Венедия, а не империя.

– Понимаю, сир, – согласился с ним родич, – к этому и стремимся. Другое дело, что и там не дураки сидят…

– А можно дураков посадить? – перебил император собеседника, схватив со стола лист бумаги и карандаш. – Смотри: лорда Кавендиша убираем, кто остаётся в Адмиралтействе?

Карандаш летал по бумаге, и потихонечку вырисовывалась схема перестановок в британских властных структурах. Перестановок на первый взгляд не критичных, мелких… Но если присмотреться, становилось ясно, что власть в итоге окажется у людей, не приспособленных к ней. Разведкой станут командовать люди, норовящие решать все проблемы одним махом; армиями – заботящиеся только о наживе и грабежах…

– А ведь может получиться, Юрген, – спустя два часа сказал Рюген, посматривая на схемы и идеи многоходовок, – может.

Гуляли на свадьбе Наполеона, который женился на дочери Покоры, приняв фамилию прославленного фельдмаршала. Родители корсиканца сидели со странными лицами: с одной стороны, их сын вошёл в другую семью, что в те времена воспринималось крайне серьёзно, а тем более на Корсике… С другой – карьера его складывалась исключительно удачно, так что и родственникам немало перепало от его славы. Нет, на государственную службу их не брали, ибо старшенький – Жозеф – прошёлся «по краю» и едва-едва не вступил в своё время в масонскую ложу. Люсьен, несмотря на юный возраст, успел замараться в сомнительных сделках… В общем, по мнению Рюгена, все таланты семьи достались Наполеону, остальные были личностями вполне заурядными.

Мать и отец свежеиспечённого Покоры удовольствовались статусом родителей крупного помещика и проживанием на полном пансионе в одном из второстепенных поместий жены сына Елизаветы. Сёстры Наполеона получили неплохое приданое, и старшие Элиза с Полиной уже успели достаточно удачно выскочить замуж за крупных балканских помещиков. Остальные… Младшие сёстры были уже сговорены, а братьям предстояло вести сытную жизнь небогатых, но и далеко не бедных провинциальных помещиков. И на этом всё: что сам фельдмаршал Покора, что император – оба дали понять Бонапартам, что благоволением пользуется только Наполеон, а им придётся довольствоваться отблесками его славы и благополучия.

Там же, на свадьбе, к нему подошёл Марк Гарц – тот самый командир «Шестого Железного» и бастард Рюгена. После того памятного сражения он не стал, как хотел бы, командовать всеми легионами – по политическим соображениям этот пост пришлось отдать Головиным. Впрочем, это ненадолго… Да и в общем-то Марк получил больше, чем мог рассчитывать: фамилию Гарц-Грифон, право официально называть императора отцом[515] и… интересные перспективы.

– Отец, я тут подумал насчёт политического устройства нашего государства после войны…

– Слушаю, – благосклонно кивнул Игорь, давно убедившийся в достоинствах внебрачного сына.

– Вспоминал империи – Римскую… ну, прежнюю… Ромейскую[516]… И подумал, что все проблемы начинались, когда в империях побеждали чиновники. Способов бороться с ними много, но все они временные: рано или поздно иерархическая система чиновников находит лазейки, погребая под собой государство. Причём нередко сами чиновники могут считать, что работают на благо этого государства.

– Не ново…

– Вот! А если столиц будет несколько? Сам вспомни – когда Римская империя уже по сути развалилась, её столицу перенесли в Византий[517], благодаря чему удалось ещё немного потрепыхаться, хотя все тогда были уверены, что Римская империя развалится вот-вот.

Рюген поманил сына чуть подальше от толпы, понимая, что разговор становится серьёзным.

– Продолжай, – приказал он, подойдя к окну.

– А если сделать несколько столиц не во время жестокого кризиса, а заранее? Скажем, одна столица будет у Венедии, вторая – у Унии, третья – уже у империи. Ну и, разумеется, все они будут на территории Венедии, чтобы сохранить единство государства.

– Ага… То есть бюрократы в разных столицах будут волей-неволей противодействовать друг другу, – медленно заговорил император, поняв суть идеи, – и тем самым будут сами искать неправильные и неудачные решения у соперников. Без корпоративной солидарности. Интересно…

Мозг работал на полную, перебирая предложение сына и выискивая недостатки. Были, как не быть… но достоинств больше. Действительно, если чиновничьих иерархий будет аж три, да на сравнительно небольшой территории… Соблазнительно звучит: чиновники во все времена борются за власть, за влияние, за ресурсы. Если сделать три столицы, да ещё и двор отдельно – этаким министерством, причём собирать туда самых-самых – честных, неподкупных и заслуженных чиновников со всех трёх столиц… Получится тогда не просто три столицы и двор, а соперничающие структуры в виде столиц, и этакий Имперский контроль… Хм… надо продумать.

Постучав пальцами по эфесу шпаги, Игорь постоял так, бездумно глядя в окно, и повернулся к легату.

– Принято. Ну и раз уж подал такую идею, разработай её более детально.

Ради того, чтобы сильнее «раздёргать» британскую армию, попаданец несколько помог Туманному Альбиону в колониях. Звучит похабно, да и… Но что делать… И пусть помогать им не было никакого желания, но Канада и так выскальзывала из рук Франции, революционеров здесь было мало. Правда, далеко не все были сторонниками королевской власти, хватало ссыльных, религиозных эмигрантов и, разумеется, их потомков. Однако даже те, кто резко отрицательно относился к Бурбонам, к самой идее Революции относился ещё более негативно.

Как водится, революционный угар долетал до провинции в изрядно ослабленном виде, да и масонов здесь было маловато… Мало было и салонов, либеральных интеллектуалов и прочей мутной публики. Так что канадцы пусть и подчинялись формально Парижу… Неформально они полностью его игнорировали, даже налоги стали оставлять себе, в связи с чем там начало резко возрастать количество школ, больниц и прочих общественно важных учреждений. Не то чтобы северяне совсем не воровали… Но значительно меньше, чем парижане.

Сейчас же канадские чиновники работали демонстративно честно, ибо выхода другого не видели. Во-первых, суровые сограждане, уже пару раз прибегнувшие к суду Линча, пусть он и назывался по-другому. А во-вторых, чиновники хотели остаться чистыми перед метрополией, кто бы там в итоге ни захватил власть. И без того одна только неотправка налогов в Париж тянет на полноценный бунт…

Подкинув английскому парламенту идею присоединения Канады, а англоязычным канадцам… Да, были и такие – некоторые сторонники Георга после Американской революции подались сюда. По разным причинам. И вот эти-то англоязычные канадцы весьма благожелательно встретили идею о том, чтобы сделать французскую колонию – английской. Нашлись сторонники и среди франкоязычных канадцев: не то чтобы они любили англичан, но всем здравомыслящим людям было ясно, что самостоятельного «плавания» колония не потянет. Немаловажным был и тот факт, что среди северян хватало нормандцев, бретонцев и представителей других народов, тяготевших скорее к Лондону, чем к Парижу.

В итоге там запахло гражданской войной… Не то чтобы очень, не хватало толчка, вот герцог Померанский и решил дать его.

Многие члены парламента не оправились ещё после потери американских колоний, страдая из-за этого своеобразным комплексом неполноценности. Поэтому идею о новой колонии они восприняли очень оживлённо.

На резонные вопросы «а зачем нам эти бесплодные пустоши?[518]» нормальных ответов не находилось. В итоге парламент разделился на тех, кто полностью поддерживал идею аннексии, и тех, кто призывал её отложить. Говорили, что Канада сможет заменить потерянные колонии в Северной Америке и, возможно, поможет их вернуть – в будущем. Вот только нужно закончить с Францией и Венедией, а сейчас пока она станет гирей. Другие были настроены более оптимистично и считали, что именно новая колония станет этаким толчком для возврата былых позиций.

Победили оптимисты, и в начале марта 1797 года к берегам Канады отправилась английская эскадра с десятью тысячами солдат на бортах. Высадка прошла удачно, и англичане сильно воспряли духом. Французы же пришли в ярость от такого унижения, и англо-французская война была объявлена Ребелем «священной».