Глава 40

В отцовском кабинете смотрит на часы, прежде чем сказать:

— У тебя двадцать минут. Время пошло.

Марине, естественно, не нравится подход сына, но у нее нет права возмущаться.

— Адам, тринадцать лет я сожалею о том, что оставила тебя, — задыхаясь, произносит она то, что всегда хотела сказать. — Господи…

И замолкает.

Когда готовишься к главнейшему диалогу своей жизни, педантично продумываешь каждое слово, которое собираешься сказать. Четко формулируешь мысли в предложения. Заучиваешь не нарочно, конечно, а потому что постоянно думаешь об одном и том же. Но, как только важный момент наступает, ты стоишь, позабыв все слова. Отчаяние перемешивается с пустотой в голове, пока ты пытаешься отыскать там нить разумных мыслей.

Тщетно.

Прикрывая веки, Марина Станиславовна тягостно вздыхает. Начинает говорить то, что приходит не по плану.

— Мне едва исполнилось семнадцать, когда я встретила твоего отца. Влюбилась сходу, с первого взгляда… Боже, я была без ума от Руслана! Вот прямо до крайности. Либо с ним, либо ни с кем! Он примерно на полгода старше меня был и, естественно, не собирался тогда заводить никаких серьезных отношений. Однажды я просто подвернулась под руку. Заглядывала в рот, искала одобрения… — вздыхая, нервно прижимает руку к дрожащим губам. — Стечение обстоятельств.

Адам и сам с трудом дышит, зачем-то принимая ее слова слишком близко к сердцу. Хочет отвернуться, но не может отвести от матери глаз. Вдохнуть не может. Словно какая-то кость стала поперек груди — и ни туда, ни сюда.

— Естественно, когда я забеременела, он и слушать меня не хотел. Сказал, что это только мои проблемы.

Челюсти Адама со скрежетом сжимаются.

— А я как дурочка бегала то к нему, то к матери его… Плакала, умоляла, угрожала, — отчаянно краснеет, озвучивая насколько жалким было ее поведение. И, словно впервые взглянув на себя со стороны, испытывает стыд и сильнейшую неловкость. — Толку никакого не было, а там уже и срок приличный… Если сначала я была только напугана, то позже — морально разбита. Днями не вставала с кровати. Жить не хотелось… А потом слухи о моем интересном положении дошли до Терентия. Я не ожидала, что он как-то отреагирует, так как слышала, что они с Русланом практически не общаются. Но он стал ходить ко мне день через день. Приносил продукты и вещи, давал деньги. Заставлял есть, выходить на улицу… Не то чтобы я искала легкой жизни, но когда он вдруг сказал, что женится на мне и воспитает тебя, как родного, почему-то согласилась, — замолкает, прислушиваясь к собственным мыслям, и Адам осознает, что буквально ловит каждое ее слово. — Доверяла, наверное. Инстинктивно искала поддержки и защиты. Но во взрослой жизни все оказалось намного труднее, чем я рассчитывала. Когда ты родился, я окончательно не в себе стала. Раздражалась по пустякам, грустила, плакала… Уход за ребенком был положен исключительно на Терентия. Он дал тебе имя. И он укачивал ночами на руках, когда тебя что-то беспокоило. Именно он следил, чтобы ты поел вовремя. По часам носил тебя ко мне на кормление. Я… просто делала, как Терентий говорил. Ему приходилось нянчиться со мной, как с больной. А я смотрела на него и вдобавок ко всему еще и злилась, что он такой идеальный, а я — нет.

Это как раз очень знакомо самому Адаму. Вместо того, чтобы принимать отца таким, он постоянно искал в нем недостатки. Называл рохлей и слабаком. Умышленно оскорблял. Выводил на эмоции, рассчитывая на злость, грубые слова и постыдные поступки.

И ничего.

Слушая мать, ко всем запутанным чувствам, которые вызывает в нем она, Титов ощущает еще и то, как накатывает свежая волна горького раскаяния за свое поведение перед отцом.

— Тянулись месяцы, а потом как-то год пролетел… Я отошла. Жизнь стабилизировалась. Я думала, что перестрадала. Стала радоваться тому, что ты растешь крепким и здоровым ребенком, — улыбается, мысленно возвращаясь в те времена. — Мне так нравилось ловить на тебе восхищенные взгляды чужих людей. Нравилось, что среди сверстников ты самый активный, самый быстрый, самый смелый… Самый лучший, — в глазах матери появляется что-то такое, из-за чего Адаму сложно выдержать ее взгляд.

Чёрт возьми! Это то самое чувство, из-за которого смеялась и плакала Ева. Но, бл*дь, сейчас оно не важно. Для Адама оно не имеет значения. Но почему же его сердце колотится настолько сильно, что, кажется, вот-вот сломает ребра?

Он не собирается «это» принимать!

— Я так гордилась, что ты мой. Понимаешь, несмотря ни на что, я любила тебя.

«Отлично».

«Это ожидаемо».

«Она должна была это сказать».

«С ее стороны это самый лучший аргумент».

«Она не могла его не использовать».

— Казалось, прошло время грусти и глупостей, — мать делает паузу, и он буквально чувствует, как начинается самая болезненная часть ее исповеди. — Исчезновение Руслана по-новой сотрясло нашу семью. Перевернуло все с ног на голову. Я снова впала в отчаяние. Ходила, как в тумане… Его искали четырнадцать дней. Полиция, волонтеры, наемные люди, — сглатывает. — Безрезультатно. Никого не будут искать вечно. Но… В общем, поиски свернули. А мне снова — каждый день в тягость… И в один ужасный момент, — вздыхает, — я решила, что этот город разрушает меня. Слишком много мест, хранивших воспоминания.

Их взгляды встречаются, и Адам неожиданно едва сдерживается от того, чтобы не обнять мать. Если бы она только не выглядела такой глубоко несчастной.

«Чёрт…»

— Терентий долго отговаривал меня. Убеждал, приводя тысячу доводов, чтобы остаться. Но, в конце концов, сдался. Вручил хорошую сумму денег, и я уехала. Так далеко, как всегда хотела. Сбежала, еще не понимая того, что от себя невозможно убежать. В новой жизни меня ждали сотни дней и ночей одиночества, чтобы осмыслить непоправимую ошибку, которую я совершила. И, по правде говоря, моё второе замужества — те же грабли. Побег от себя. Когда родился Герман, меня едва не убила новая депрессия, потому что я, наконец-то, пришла к пониманию того, что разрушила свою жизнь, пожертвовав тобой.

Адам никогда и никому не признавался: мама разбила ему сердце. Он так долго уходил от этого. Не признавался даже самому себе. Только сейчас, слушая ее исповедь, он едва смог стоять ровно, так сильно заболело в груди.

— Мне очень жаль, Адам. Очень-очень жаль. Не передать словами насколько сильно. Пожалуйста, прости меня, — отчаянно взывает женщина.

А он отводит взгляд, склоняя голову вниз, чтобы она не увидела — его глаза блестят.

«Полная жесть!»

Чертовы эмоции ищут выхода из его души, в то время как сам Адам всеми силами пытается их подавить. И, респект матери, она позволяет ему перевести дыхание и взять себя в руки.

— Я прощаю, — говорит Титов.

Нет, он не вырастил внутри себя великодушие и благородство. Откуда им взяться? Там неблагоприятная почва.

Хочет верить, что этот жест — только холодный расчёт. Хотя до конца и сам не знает… Но размышлять об этом не собирается.

— Взамен дай мне обещание: если со мной что-то случится, ты позаботишься о Еве. Ты должна забрать ее. Вывезти из страны.

Некоторое время Марина Станиславовна не может вымолвить ни слова.

— Что это значит? Что с тобой может случиться?

— Пообещай, — давит Адам, напоминая, что выбора у нее особо нет.

Прижимая к груди руку, женщина кивает и произносит тихое обещание.

Тогда Адам достает из внутреннего кармана пиджака загранпаспорт и протягивает его матери.

— Титова? — выдыхает очень тихо, инстинктивно оберегая их тайну. — Когда? Кто знает?

— Никто, кроме тебя.

Теряя сдержанность, женщина двигается к сыну, порываясь обнять, но его жесткий взгляд останавливает ее буквально в полуметре от цели.

— Я не сказал «Welcome to the family», мама, — выталкивает, сохраняя твердость. И, чёрт возьми, она снова плачет. — Не усложняй.

— Да, да… Я понимаю, — смахивает упрямо бегущие слезы.

— Я подумал, что могу положиться в этом вопросе только на тебя. Отец крайне эмоционален. Его Кондратий хватит до того, как я закончу подобное предложение. Диана должна заботиться в первую очередь о Софии. Ты же можешь покинуть страну в любой момент.

— Но это же… на крайний случай? Этого может и не понадобиться?

— Скажем так, шансы восемьдесят к двадцати.

Сдавленно вздыхает.

— Куда ты вляпался? Какую игру ты затеял, Адам? Я думала, Марк утрирует… Зачем ты влез во все это, прости меня, мать твою, дерьмо? — Титову хочется усмехнуться, когда она ругается. — Причина ведь не в Руслане?

— Нет. Причина в Еве.

— Боже, ну зачем?

Этот вопрос остается без ответа. Смерив сына долгим внимательным взглядом, Марина Станиславовна понимает, что он ни в коем случае не собирается ей что-то объяснять.

— Как бы ты ни сопротивлялся, Адам, все в тебе от нас. Страсть к риску, смелость и сила от Руслана. Эмоциональность и преданность своим чувствам от меня. До кучи приобретенные качества — доброта и мудрость Терентия. Понимаю, что тебе плевать, но не могу не заметить, — не в силах унять рыдания, игнорирует то, как сильно дрожит ее голос. — Я горжусь тем, что ты мой сын.

Эти слова, как клей, плотным слоем проходятся по открытым ранам Титова, железобетонно сцепляя поврежденную кожу, вопреки внутреннему сопротивлению.

«Не будь таким ослом!»

«Ее не было тринадцать лет!»

«Не ведись сейчас на эти слащавые фразочки».

«Конечно, она знает, что сказать».

«Она подготовилась».

«Не зря же заплатила полмиллиона!»

Вот только в груди уже растекается тепло, и сердцебиение ускоряется, как бег опытного марафонца.

— Я обещаю выполнить твою просьбу, но всем сердцем надеюсь, что мне не придется этого делать, — стирая со щек остатки слез, сосредотачивает на сыне покрасневшие глаза. — А сейчас давай по порядку. В какую страну нам лучше уехать? Какие вещи подготовить? Когда заняться визами?