Глава 44
Он снова молчит. Сплетает их пальцы. Сильно сжимает и, склонив голову вниз, шумно выдыхает.
А у Евы горячие волны по телу идут. И в трусиках становится горячо и мокро.
Эти ощущения хорошо ей знакомы. И даже сама ситуация, в целом, когда она инициатор.
— Знаешь… я…
Она не слушает. У нее в ушах вата и гул странный. Не до разговоров.
Скользнув руками к пуговицам пижамы, ловко и быстро свобождает их из петель.
— Подожди, — тяжело шепчет Титов.
Останавливает суматошные движения ее пальцев, едва в отвороте показываются молочно-белые холмики девичьей груди.
«— Подожди…
Физически ее тело все еще сопротивляется. Она чувствует дрожь и боль, хотя Адам уже миновал этот дурацкий девственный барьер.
— Нет… Адам, не отпускай…
Ей так страшно только от одной мысли, что он ее отпустит.
— Чёрт, Ева… Ты такая горячая там, — выдыхает Адам, прижимаясь влажным лбом к ее лицу. Произносит, как обвинение: — Совершенная.
— Двигайся, Адам, прошу тебя…
Двигается. Резкими точками. До упора, и назад.
Ей все еще больно, но близость, которая сохраняется между ними, пока Титов находится внутри нее, — вот, что чувствуется разрушительней. Она убивает. Она покоряет. Она вызывает зависимость…»
— Нам не стоит торопиться. Один раз мы уже поспешили. Черт… на самом деле, мы ни разу не сделали этого правильно.
— Поспешили? Ты жалеешь?
— И да, и нет. То есть… Я не знаю.
Слышать такой ответ от Адама более чем странно. И он Еве абсолютно не нравится.
Воспоминаний в ее голове с каждым днем все больше. Они появляются один за другим практически безостановочно. Сложно оставаться полноценным участником реальной жизни, пока внутри нее путаются события, лица, слова и эмоции, что приходят вместе с ними. Ева по-прежнему хранит втайне тот факт, что ее память возвращается. Но она же помнит… Чувствует…
«Почему?»
Этот вопрос стучит молотом в ее воспаленном сознании. Это же секс. Все парни хотят секса. Рано или поздно.
«Почему?»
— Почему тебе жаль?
— Потому что я, бл*дь, тебя обидел.
— А может, я тебя? — с вызовом и болью в голосе спрашивает она.
И задыхается, цепенея при запуске внутреннего аварийного режима.
В прохладном воздухе церкви расщепляется на тошнотворные молекулы насыщенный запах ладана. Прихожане длинной чередой выстраиваются перед батюшкой, чтобы получить его священное благословение.
— Руки из карманов, — шипит сквозь зубы мать, и Ева машинально подчиняется.
Расправляя потными ладонями синий сарафан, выгибается в сторону, чтобы поглазеть на юношу в одеянии церковного послушника.
Он кажется ей необычайно красивым. И больше всего Еве нравятся его светлые вьющиеся волосы и выразительные серо-зеленые глаза.
«Очуметь просто!»
Она радуется тому, что в течение невыносимо длинной и скучной службы у нее есть возможность смотреть на этого юношу.
Поймав ее любопытный взгляд, мальчик смущённо опускает веки, бормоча вслед за отцом слова молитвы, и тут же стремительно поднимает глаза вверх, чтобы снова встретить наглую улыбку Евы.
«Красавчик!»
— Стань ровно. Не вертись.
Засопев, Ева упирается глазами в пол, пока очередь движется с черепашьей скоростью. Как же раздражает, когда мать одёргивает ее, словно глупого ребенка.
От неестественного нервного напряжения по телу девочки проходит дрожь.
— Только не здесь, — разъярённым шепотом предупреждает мать.
И девочке приходится приложить максимальные из возможных усилий, чтобы остановить то, что само по себе является протестом против контроля.
— Мне просто холодно, — врет, вцепляясь вспотевшими ладонями в подол сарафана.
Но мама не сводит глаз вплоть до того момента, как они, наконец, оказываются перед лицом грузного батюшки в голубой мантии с белой бахромой. Он напоминает Еве абажур старой люстры.
И она его недолюбливает.
Но сейчас ей не до батюшки. У нее появляется оправданная возможность пройтись взглядом по светлому одеянию стоящего по правую руку от священнослужителя мальчика. Останавливаясь на остром подбородке и чётко очерченных губах, она вдруг прыскает смехом. Непомерно взбудораженная и впечатленная, не может удержать в себе эмоции, хотя чувствует на себе осуждающий взгляд матери. Смотрит юноше прямо в глаза, пока тот краснеет и кашляет.
Выгодный обзор перекрывает отец. Он не склоняет головы и не целует крест. Сложив губы в одну из своих неприятных улыбок, он вальяжно проходит прямо к батюшке и, расцеловавшись с ним в обе щеки, сует тому несколько пятидесятидолларовых купюр со словами "Во славу творца". Красномордый священнослужитель довольно сверкает глазенками и, пробасив нараспев "Спаси Господи», прикладывает ко лбу Исаева крест.
Ева фыркает, и этот вульгарный звук с громким эхом улетает под купол церкви.
Мать снова что-то недовольно шипит и дергает за плечо. Отец подхватывает. И даже батюшка, преисполненный своей непомерной благосклонностью к их уважаемой семье, тоже вставляет бесценные «пять копеек».
Некоторое время Ева с внутренним равнодушием частично внимает этому воспитательному процессу. Но вскоре, изображая недомогание, под прищуром недовольного отца выходит из храма.
Теплые дополуденные лучи июльского солнца ложатся на ее открытые плечи и руки. Запрокидывая голову, подставляет им и лицо. Щурясь, напевает и даже насвистывает, размахивая подолом сарафана и пиная носками туфель налетевший с тополей пух.
Озирается в слабой надежде встретить кого-нибудь из знакомых. Но двор опустел. На мраморных ступенях сидит лишь незнакомый ей мальчик.
Будто почувствовав ее взгляд, не расправляя плеч, он поднимает лицо. Злость и раздражение читаются в его темных глазах, будто Ева ему доставила неприятности. А она ведь только собиралась это сделать…
Чудовищная несправедливость, которую она теперь просто обязана исправить.
— Что ты здесь делаешь? — на всякий случай уставилась на него с таким же порицанием.
Пусть только попробует сказать ей что-то плохое — ох, она ему задаст!
Упираясь кулаками в тощие бока, девочка склоняет голову ниже. И волосы, сопротивляясь тонкому обручу, спадают ей на щеки. Они ее часто нервируют, но сейчас тот особый момент, когда она их не замечает.
— Тебе какое дело? — рычит сквозь зубы парнишка.
Его голос кажется Еве необычным. Слишком низким и сильным, как у взрослого.
Колеблясь между стремлением обидеть его и желанием услышать еще раз этот голос, открыто изучает мальчишку. Отмечая крупный красный рубец на брови, синеву на нижней губе, пару царапин вдоль левой щеки, опускает взгляд ниже — ссадины на костяшках сцепленных рук.
Последствия агрессии — то, что ей знакомо не понаслышке. Она знает их извилистую непредсказуемую изнанку.
И у нее вдруг что-то звенит в груди. Так незнакомо и так гулко.
Только Ева собирается убрать свисающие пряди волос, чтобы продемонстрировать мальчику шесть свежих швов за собственным правым ухом, как напряженные губы парня приходят в движение.
— Чего встала? Вали давай!
Застигнутая врасплох необоснованной агрессией, которая в разы превосходит ее собственную, Ева орудует словами, как палач топором.
— Где хочу, там и стою! Я, при желании, могу вышвырнуть тебя из этого двора. Проклясть тебя тысячей несчастий! Чтобы твое лицо грызли черви, а сердце клевали вороны! И чтобы ты, гадкий придурок, навсегда остался один… Чтобы никто-никто к тебе не подходил. И еще много-много чего!!! — выразительно завершает свою гневную тираду Ева.
Руки мальчика сжимаются в кулаки с такой силой, что сбитые костяшки белеют, пока на ссадинах не выступает свежая кровь. Его дыхание стремительно учащается, а взгляд становится тяжелым.
— Я сказал, проваливай! — выкрикивает он, нетерпеливо шоркая ногой по плитке.
Упираясь локтями в колени, напрягает плечи, словно собирается подняться, но, к удивлению Евы, все же остаётся на месте.
Тонкая струнка ее душевного равновесия натягивается, силясь порваться с оглушительными спецэффектами.
— Кто ты такой, чтобы указывать людям, что им делать?
Мальчишка игнорирует этот вопрос. Отворачиваясь, он сосредоточенно рассматривает зеленые кустарники, будто на них вдруг выросли кирпичи.
— Как тебя зовут? — едва контролируя голос, не унимается Ева.
Молчание.
— Я с тобой разговариваю! Отвечай!
Хочет ударить его. Но впервые в жизни ее одолевают странные колебания. Ей, вроде как, страшно. Именно осознание этого на самом дело подталкивает ее к дальнейшему необдуманному действию. Упираясь ладонями в плечи парня, она толкает его со всех сил.
Только он, конечно же, не реагирует, будто жертва нападения. Упирается, как бык. У Евы возникает ощущение, словно она борется со стеной, которую невозможно сдвинуть, сколько ни пытайся.
Когда же мальчишка, вывернувшись из-под напора ее рук, резко вскакивает на ноги, Ева теряет равновесие. Вздрагивает, помимо воли отступая на шаг назад. Пока он, закрывая собой солнце, нависает над ней.
Разъедает глазами.
— Меня зовут Адам, — слишком спокойно, в какой-то мере даже вкрадчиво, сообщает мальчишка. — А ты кто такая, чёрт возьми?
Услышав его имя, Ева мысленно фыркает, потому что вербально она не может сделать ничего. Ее голос куда-то пропал. Но, в любом случае, она решает, что ни за что на свете не скажет ему своего имени.
Ни за что!
Поджимая губы, свирепо подается вперед, чтобы, наперекор предсказуемому исходу драки, успеть надавать ему тумаков.
В это самое мгновение непонятно откуда появляется мужчина. Оценивая их боевые стойки, он осторожно опускает ладонь на плечи мальчика.
— Пора домой, Адам.
Они уходят, не оглядываясь. В то время как Ева долго пялится им вслед.
Позже в машине, по дороге домой, впервые допытывается у матери, что значит ее имя.
— Почему меня так зовут?
— Твоё имя особенное.
После такого ответа в голове девочки появляется еще больше вопросов. Выуживая из памяти невнятные бормотания батюшки о первородном грехе, яблоке и змее, испытывает непонятную ей тревогу.
Сегодняшняя Ева, поражаясь перезаливу давних воспоминаний, которые она, скорее всего, не помнила при здравом уме, узнает в том агрессивном мальчишке Титова.
«Боже! Поистине неисповедимы пути твои…»
Но, каким же гадким ребёнком была она сама! У нее это просто в голове не укладывается. Напичканная «от» и «до» проповедями родителей, которые в какой-то критический момент взялись ее уничтожить и создать заново; религиозными баснями батюшки, к которому, как она помнит, их семья наведывалась крайне часто; и регулярным промывом мозга от психотерапевта — Ева прикрывала свои постыдные раны жестокостью. Которая была такой же явственной, как абсолютное зло. Ей не было оправданий, и, по правде говоря, ей так долго было больно, что она перестала их искать. Еве нравилось видеть, как кто-то другой страдает. Она этим упивалась!
Марк Дмитриевич был прав. Он все верно сказал.
«Где Адам? Что ты с ним сделал, папа?»
«Где Адам?»
«В слабом отблеске луны сверкает серебряное лезвие. Стремительный взмах… Капли крови… Адам…»
— Ева, — тихо зовет ее Титов. — Ева? Девочка моя! Что случилось?
Прижимая ладони к лицу, она не способна сохранять спокойствие. Ее тело сотрясает дрожь, которую она не может остановить.
И нужно ли ей это делать?
Возможно, выход один — должно переломать, хоть это и больно.
Неосознанно отталкивает Адама. Загораживается руками, рассчитывая на то, что от него идет этот ужасный дискомфорт. Только легче не становится. Причина, конечно же, внутри нее. Ядовитая змея, которая ползет наружу, выворачивая ее тело наизнанку.
Титов ловит ее и прижимает к себе настолько крепко, что она не может двигаться.
— Тише, тише, тише… — он повторяет это слово много раз, прежде чем она может его услышать.
Ее дыхание надорванное и шумное. Оно звучит дико, заполняя собой все пространство. Пытаясь его контролировать, Ева чувствует саднящую горячую боль в горле и понимает, что, должно быть, сильно кричала и даже не осознавала этого.
— Я здесь, Ева. Я с тобой.
Впервые она не наедине со своими демонами. Поддержка Титова придает ей сил. Она хочет попросить, чтобы он не прекращал говорить. Но ей не удается выдавить ни слова.
— Я с тобой, Ева.
— Эва…
Она сипит слишком тихо, невозможно разобрать.
— Все хорошо.
— Эва, — повторяет попытку чуть громче. — Титова. Эва Титова.
— Титова, — подхватывает Адам, чтобы она знала — он ее услышал.
Умышленно не засекают время по часам. Его количество неизмеримо сознанием, даже примерно. Ева сидит, прижавшись к твердой груди Адама своим окоченевшим телом, и стучит зубами, пока нервные содрогания пронизывают ее застывшую душу. Дрожь так сильна, что по ощущениям в некоторые моменты кажется, будто с нее сползает кожа.
— Все хорошо, Эва, — хрипит на выдохе Титов, и она чувствует, насколько сильно он сам взволнован ее состоянием. — Я и ты — мы вместе.
В его руках так тепло. Так хорошо.
— Все хорошо, милая. Все хорошо, девочка.
«Хорошо…»
Только…
— Мне плохо и… страшно…
— Это пройдет. Обещаю. Только не сдавайся. Потерпи.
— Хорошо…
— Хорошо.
«Хорошо…»
— Помнишь… ты говорил… раньше… любимая моя гадина… — пересохшие губы растягиваются и приподнимаются в улыбке. — Скажи так.
— Нет.
— Скажи… Это же от души… По-настоящему.
— Нет.
— Да.
— Нет.
— Я никому… не расскажу… и ты не говори. Только между нами… Давай…
— Я люблю тебя, — сжимает крепче, не рассчитав силы.
Дыхание Евы стопорится и обрывается.
— Ева?
Прислушивается, хвала Богу, дышит.
— Блин… Титов, ты таки хочешь, чтобы я померла… Овдовеешь до брачной ночи.
— А ты не сильно впечатляйся тем, что я говорю. Привыкай.
— Нууу… Скажи, как раньше, — продолжает нудить. — Меня это взбодрит и… успокоит…
— Любимая моя гадина, — рычит недовольно.
Ева тихонько смеется, и Адам, после тяжелого выдоха, тоже.
— Ненормальная.
— Сам такой.
— Угу. Точно.
Когда же эта дикая самопроизвольная терапия подходит к концу, Ева прижимается к щеке Титова своей щекой.
— Я не хочу, чтобы ты жалел о чем-то, что было у нас. Потому что ты… мне очень нравишься. Очень-очень сильно, Адам.
На нормальном языке ее чувства такие же объемные, как то самое слово на букву «л», которое Титов не боится произносить. А возможно, даже больше. За рамками.