Глава 56

Он тебе не Бог.

© T1One

День восемьдесят шестой.

— Поймать! Живой или мертвой! Поймать!

Дикий рев Исаева проносится по округе. Мурашки бегут по открытой спине Евы, но они не от холода. От бурлящего внутри нее ужаса. Придерживая руками подол ненавистного свадебного платья, она бежит по скрипучему песку, невольно фокусируясь на том, насколько сильно туфли ее мертвой матери сдавливают стопы. Они защищают Еву от травм и холода, но ощущаются как кандалы.

Рыдания сотрясают тело девушки, вырываясь хриплыми звуковыми рывками лишь периодически, однако слезы бегут по щекам безостановочно.

Лай собак становится ближе.

Это охота. Охота на человека.

Ева — живая мишень своего отца.

Она боится. Дико боится того, что пришел конец ее истории. И это не хеппи-энд, как она и требовала у судьбы какие-то два месяца назад. После того, что уготовил ей отец, никаких многоточий в конце не останется.

«Ты только не приходи за мной, Адам…»

«Не приходи за мной…»

Этой ночью даже ее любимое море будто мертвое. Никакого шумового и визуального движения волн. Полный штиль. Море ее провожает.

— Самолет завтра, в шестнадцать двадцать, — отбивая вызов, информирует Адам.

— Так быстро?

Сталкиваются горящими взглядами. Еще не расстались, а тоска уже взрывает воздух между ними.

— Не думала, что это произойдет так скоро. Я не готова.

— Все готово, Эва. Нужно ехать, — протягивая руку, цепляет пальцами полу ее кофты. Наклоняясь, осторожно притягивает к себе, пока их лбы не соприкасаются. Ласкает взглядом. — Мама с Германом будут ждать тебя в аэропорту.

— Но… я даже вещи еще не собрала.

— Много не бери. Только самое необходимое. На месте докупите.

— А это… надолго?

— Я не знаю, — честно отвечает Адам. — Пока все не успокоится.

Подавшись вперед, Ева крепко его обнимает.

— Я буду скучать. Очень.

— Я тоже, Эва.

Смыкаясь губами в самом целомудренном поцелуе, который у них когда-либо был, дышать не могут.

— Я смогу звонить?

— Да.

— И все же… это тяжело.

— Знаю.

— Адам Титов… Я тебя люблю.

— И я люблю тебя, Эва Титова.

Двадцать два часа назад они любили друг друга. В последний раз. Обнажая тела и души. Отдаваясь друг другу без стеснения и фальши. Как хрупко время, как тонко… Прощаясь на неопределенное время, Титовы не понимали, что это может быть навсегда.

Расстались в аэропорту. Ева с Мариной Станиславовной и Германом сели в самолет. Взлетели.

В тот момент не хотела смотреть в иллюминатор. Не желала ничего видеть. Пыталась сберечь в себе каждое воспоминание об Адаме, каждую его черточку, каждую деталь их общего «вместе»… Глаза не подчинялись. Веки жгло, но закрыть их не получалось. Ева находилась словно в трансе, когда объявили аварийную посадку самолета. Позже она не могла сказать, ни в каком городе это произошло, ни сколько времени они пробыли в пути.

— Добро пожаловать домой, дочь, — с ухмылкой дьявола произносит Павел Алексеевич.

Ева с немой ненавистью глядит на то, как отец спускается по лестнице, застегивая на ходу манжеты.

Он выглядит, словно безумец.

Лицо красное и заплывшее. Рот перекошен в этой диссоциальной эмоции.

Но глаза страшнее всего. Белки налиты кровью. Зрачки горят зловещим удовольствием, безостановочно бегая по лицу Евы.

— Как же так, дочь? Приходила домой и не навестила отца? — спрашивает, ступая с последней ступеньки.

Жестом подзывает к себе Еву.

— Обнимемся.

Она не реагирует, пока стоящие сзади охранники не толкают ее в спину.

— С возвращением в клетку, мой милый звереныш.

Ева не двигается, позволяя отцу сомкнуть руки на своих плечах. Она не может решить, как поступить в этой ситуации.

На какие эмоции и действия разумно потрать силы?

— Ева, — произносит Исаев и замирает, словно ожидая, что дочь его исправит, но она не ведется на эту провокацию. — От чужих людей пошел слух, что моя ненаглядная единственная доченька сменила славную отцовскую фамилию… А я думаю: не может этого быть. Чтобы так подло, против воли отца… Ветер у тебя в голове, шальной. Психопатка. Побоялась вернуться? Я думаю! После всего, что натворила… Или все дальше мне назло действуешь, гадюка? Ты всегда пыталась быть в центре внимания! Что еще придумала? Хотя куда хуже? Вытерла ноги об отца раз, в следующий — решила станцевать на моих костях, — голос Исаева становится громче с каждым новым предложением. На последнем нормальному человеку захотелось бы заткнуть уши. Но Ева не двигается. Смотрит сквозь него. — Ну, что ты молчишь, дрянь? Добить меня решила?

Рев отца куда более приятен, чем роль заботливого папочки, которую он нарочито применил вначале.

— Ты собираешься говорить? Нет? Так и будешь молчать, словно немая? Может, тебе там язык отрезали, чтобы ты не несла свой шизофренический бред и не шипела, как змея, когда тебе что-то не нравится? Ха-ха… Ну, помолчи! Ты растоптала нашу фамилию. Тварь…

Резко бьет дочь по щеке. Удерживая второй рукой, не дает упасть. Бьет еще раз, и рот Евы заполняется кровью. Она плюет ее отцу в лицо, за что он швыряет ее на пол.

— Ольга!

В арочном проеме мгновенно появляется мать.

— Забери ее, а то убью раньше времени.

Натянуто улыбаясь, женщина, как ни в чем не бывало, помогает дочери подняться.

— Жалко, твоего женишка с тобой не было. Но ничего, я ему такой прием устрою. О*ренеет!

— Пойдем, дорогая. Я тебя ждала.

Ева выдергивает руку из ладони матери, словно та ее обожгла. Отец на это реагирует странным ликующим смехом.

— Видела! Воспитала! — орет он, обращаясь к матери. — А ты из-за этой твари…

— Не волнуйся, Павел, — спешит успокоить его женщина, а Ева думает: лишь бы заткнулся. — Сейчас я приведу ее в порядок.

— Поторопись.

— Идем.

Хватает дочь с большим рвением, чем та ожидает, и практически тащит вверх по лестнице. Ева не сопротивляется еще и потому, что рассчитывает немного оправиться от встречи с отцом.

Смотреть на него не может!

— Папа купил для тебя платье. К сожалению, это не то, которое мы заказывали у Пашкевич, но… тоже очень красивое. Доставили перед твоим приездом, — говорит Ольга Владимировна по пути в спальню. Но, едва захлопнув дверь, поворачивается к Еве и меняется в лице. Смотрит перепугано, с застывшим ужасом в глазах. — Это не я. Я ему не говорила. Круглов как-то прознал и вывалил на отца эту новость. Он с цепи сорвался, понимаешь? Давно уже. Тебя не было, он чернел с каждым днем… Обезумел. На прошлой неделе деда ударил, когда тот подавился. Зверь. Дьявол в него вселился… И тут эта новость о твоем замужестве… — лихорадочно говорит мать, а потом, словно очнувшись, останавливается и уверенно выдыхает: — Доверься мне, я помогу.

Дверь резко распахивается и с жутким стуком отлетает от стены.

— Беседуете? Как мило!

Исаев входит в комнату вместе с одним из охранников.

— Резвый останется здесь.

— Мне что, при нем переодеваться? — возмущенно спрашивает Ева, хотя это последнее, что ее сейчас волнует.

— Больше, чем ты себя запятнала, тебя уже ничего не испортит. Раздевайся! — рявкает и выходит, оставляя, скалящегося в мерзкой улыбке охранника.

Ева торопливо стягивает вещи и с помощью матери надевает свадебный наряд. Ткань неприятно холодит кожу и льнет к телу, как муравьи на брошенный огрызок.

— Посмотримся в зеркало?

— Не надо, — выдавливает Ева хрипло.

Боится смотреть на себя. Необоснованно. Нелогично. Ошеломляюще. Просто до ужаса боится видеть себя в этом платье.

— Ладно. Тогда я заплету твои волосы.

Ева молча позволяет матери и это. Резвый не сводит с них глаз ни на мгновение. Развалившись в кресле, следит за каждым движением и малейшим перемещением.

Отец входит, когда мама скрепляет косу заколкой. Презрительно кривит губы, оглядывая дочь. Она выполнила его указание, но и это его, похоже, раздражает до нервного тика.

— А туфли? — спрашивает Ева машинально.

— Туфель нет. Я хочу, чтобы ты шла босиком, — Исаев жутко улыбается.

А Ева, распаленная больше страхами, чем злостью, в конце концов, не выдерживает и повышает голос.

— Заботливый ты, папочка! Даже в гроб обувают.

— Не волнуйся. В гробу тебе уже не будет на что обувать туфли, — обещает Исаев. Щелкнув пальцами, подзывает Резвого, и жене машет требовательно: — Давайте, спускайтесь.

Ноги у Евы дрожат. Подол кажется непомерно тяжелым. Она не пытается определить, из-за чего так происходит. От слабости, разлившейся в напряженном теле. Или из-за нескольких слоев ткани и дурацкой дизайнерской отделки. Ей приходится молча нести свое тело вместе с этим ужасным платьем.

В гостиной отец смотрит на часы и нетерпеливо вздыхает.

— Опаздывает твой женишок. Может, передумал?

— Может.

— Какая ты спокойная! Тебя там на какие-то особые «колеса» посадили?

На самом деле, при мысли об Адаме в доме отца Еве хочется кричать, но психологическая ситуация обязывает лишь дышать.

— «Колеса» нужны несчастливым людям, а я там была счастлива, — заявляет холодно.

— Даже так? Как глупо, банально и ущербно это звучит! Сейчас разрыдаюсь… Мать, вон, уже плачет. Идиотка… Нет, целых две! Это уже не горе, трагедия в семье.

Развернувшись к жене с дочерью спиной, подходит к одному из своих амбалов.

— Что с хакером этим?

— Молчит. Уже все зубы выплюнул… и ни слова.

Исаев мрачно смеется.

— Может, он дебил? Или немой? Ты проверял? Дай ему листочек с ручкой.

— Павел Алексеевич…

— Шучу я, — рявкает перед лицом охранника. А потом, развернувшись на сто восемьдесят градусов, обращается ко всем и ни к кому определенно. — А что вы все такие серьезные? Я не пойму. Веселье мне решили подпортить? Жизнь налаживается. Все будет. Все будет! Резвый, ну-ка, налей нам с дочкой вина. Красного.

— Я не буду.

— Будешь. Даже если мне придется тебе его залить в глотку, — говорит спокойно, с той же безумной ухмылкой.

Ева берет протянутый Резвым бокал. Пригубив, украдкой бросает взгляд на мать. Та притворяется гораздо лучше, чем дочь. Выпив половину, улыбается, как того требует муж.

Медленно вдыхая, Ева контролирует свое тело, лишь бы не отшатнуться, когда отец подходит к ним вплотную.

— Мои родные, — обнимает жену и дочь за плечи. — Я же все для вас делал. М? Ольга?

— Да, Павел.

— У матери абсцесс головного мозга. Свихнулась от горя, — заявляет он Еве. — Хватит таращиться на меня, как на дурака. Я знаю, что она помогла тебе уйти.

Не успевает Ева что-то ответить, как отец хватает мать за волосы и оттаскивает в сторону.

— Защищать ее вздумала? — орет во всю глотку. — От меня? Заговоры за моей спиной плетете? Не позволю!

— Остановись, — подбегая, Ева хватает отца за руку, но это нисколько не мешает ему швырнуть жену в дальний угол комнаты.

Сотрясается турецкий резной секретер, из него сваливаются хрустальная статуэтка и фоторамка. Разбиваются.

— Мама, — путаясь в подоле, Ева опускается возле матери на колени.

— Я вас, тварей, всех уничтожу! Думаете, у меня рука дрогнет? Черта с два! Я уже начал зачистку, — разделяя слова, рубит ими воздух. — Маслова — я убрал! Толстого — я! Кругловых — я! Все шло идеально, пока вы, две идиотки, не вмешались в мои планы. Не прощу! Чтобы вы знали, я для каждого свою участь уготовил. Тебя, моя дорогая, — обращается к Еве, — утоплю. Ты же так любишь море… А твоего еб*ря — на сухой горе закопаю. Чтобы даже на том свете никогда не встретились! Насчет тебя, — смотрит на дрожащую жену. — Хоть и не планировал. Отрежу твою бестолковую голову, скормлю собакам.

В ушах до сих пор дикий смех отца.

Оступившись, Ева едва удерживает равновесие. Качнувшись влево, крепче сжимает тяжелый подол и умоляет свое тело двигаться дальше.

Перебирает ногами. Бежит. Но кажется, будто топчется на месте. Ничего не меняется. Воздух двигается, она — нет. Вселенная стопорится и трещит, разлетаясь на кусочки.

— Помнишь, дочь, как мы, будучи в Москве, ходили с тобой в Третьяковскую галерею?

— Так говоришь, словно мы вдвоем ходили. Мама тоже была, — смотрит на окаменевшую мать. Та будто ледяное изваяние застыла. Молчит. Знает, что стоит только потому, что муж ей это позволил. — И Приходько, твой ненаглядный.

— Неважно. Я не к тому, — небрежно обрывает сердитое бормотание Евы. — Ты еще помнишь картину «Иван Грозный и сын его Иван[1]». Она тебя тогда сильно впечатлила.

— Мне было семь лет.

Исаев расплывается в гадкой ухмылке. Выдерживая внушительную паузу, смотрит на дочь. Она — на него, не мигая.

— Я не буду испытывать раскаяния, Эва.

— Ты — не Иван Грозный, папа. Как бы тебе того ни хотелось, ты — не царь.

— Я, — с дичайшим самомнением, обводит всех присутствующих уничижительным взглядом. — Царь. И всем вам докажу это.

Совершив неясное дерганое движение, закладывает руки за спину.

— На колени, — требует от Евы.

— Нет, — тихо, но упрямо отзывается она.

— Я сказал: становись на колени!

— Не стану. Разве что ноги переломишь.

Ринувшись вперед, хочет ухватить Еву за косу. Не позволяет Ольга, словно ее ступор был лишь фальшивым представлением перед эмоциональным взрывом. Потеснив мужа, заслоняет дочь собой. Выброшенная рука Исаева скользит по воздуху и опадает на тот самый резной секретер. Нащупывает пальцами что-то острое и рефлекторно сжимает.

— Прекрати, Павел, — с пробудившейся невесть откуда силой лупит его по лицу. Оцарапывая ногтями, собирает кожу пальцами. Тянет, пытаясь сорвать ее с его лица. — Богом тебя заклинаю…

Речь женщины обрывается. Взгляд становится стеклянным от слез.

— Папа! Папа! Что ты… Что ты наделал?

Медленно оседая вниз, Ольга все еще не прекращает попыток вцепиться в мужа руками, но, в конце концов, тяжело падает на спину.

— Мама… мама… Это кровь… У тебя кровь… Сделайте же кто-нибудь что-нибудь! — кричит Ева недвижимым амбалам отца. — Вызовите «скорую»! У нее кровь!

Отбросив окровавленный перочинный нож, Исаев дергано поправляет выбившиеся пряди волос. Пятится в сторону, выдыхая рывками воздух. Разворачивается к жене и дочери спиной и замирает.

Из задней части дома приближается топот.

— Лидия Михайловна, родненькая… Скорее… Помогите мне…

Истеричный крик женщины забивает собой все пространство. Схватившись за голову, она с ужасом пытается убежать, но один из амбалов тут же хватает ее и волочёт в другую сторону.

— Нет, Боже… Боже мой, нет!

Ева отчаянно пытается хоть как-нибудь замедлить кровотечение, прижимая к ране под грудью матери подол своего белоснежного платья, но оно промокает дальше и дальше. Кровь, будто пламя, ползет по нему, жадно поглощая ткань.

Взгляд Ольги Владимировны становится мутным и блеклым.

— Мамочка…

— Прости меня, Эва…

— Нет, мама, пожалуйста…

— Только тебя не хватало, папа! — орет Исаев очумело, и Ева застывает при виде деда на инвалидной коляске. Он сжимает в руках ружье. — Так ты, значит? И ты туда же!

— Вызови скорую, Павел, — ломая слова на слоги, требует Алексей Илларионович.

— Опусти ружье!

— Я… выстрелю.

— У тебя не хватит сил нажать на курок. Ты ложку в руках не можешь удержать, спаситель…

Хватает.

Гремит выстрел, и Ева инстинктивно зажмуривает веки. Слыша следующий за этим грохот, молится, чтобы отец был мертвым. Но, разлепив глаза, она видит его живым и в сознании. Он морщится, прижимая к плечу руку, и ошалело смотрит на опрокинутое инвалидное кресло.

— Помогите ему, — срывающимся голосом требует Ева у охранников.

В этот раз они прислушиваются, поднимая коляску вместе со стариком.

— Убрать!

— Папа, пожалуйста…

Амбалы выкатывают Алексея Илларионовича. Исаев несется следом за ними, и в гостиной неожиданно становится совершенно тихо.

— В кабинет, — сипит Ольга Владимировна.

Будто отмерев, Ева стремительно поднимается и тянет мать за собой к тяжелой дубовой двери. От прикладываемых усилий и скорости болят руки и плечи, по спине скользят капельки пота.

Она не верит в успех ровно до того момента, как щелкает замками с обратной стороны двери. Каждую секунду их лихорадочного перемещения страх сидит у нее в голове и нашептывает мерзким голосом: «У тебя ничего не получится».

Но вот они в той же позе на полу, но с другой стороны двери.

Выдохнув, Ева тяжело опадает возле матери. Прикладывает руки к ране. Тешится тем, что кровотечение уменьшилось.

— Третье окно, Эва. Запомни, третье окно. Шурик подпилил решетку, ты сможешь уйти. Через пляж уходи… Возьми мои туфли…

Вскинув голову, изумленно смотрит на мать.

— Нет, мама.

— Мало времени, Эва. Обещай мне… Обещай, что спасешься. Ты сильная. Ты у меня такая сильная! Обещай, что спасешься и забудешь все, что произошло.

— Мама…

— Уходи. Другого случая не представится.

— Мама! Я не знаю… Я не смогу…

— Сможешь. Обещай мне.

Пальцы матери сжимают ее руку до боли, сильно, а взгляд становится суровым и требовательным.

— Ладно. Обещаю.

Ресницы Ольги Владимировны закрываются.

— Мам? — потерянно окликает ее Ева. — Мама? Мама!

Застывшее тело матери как будто растекается на руках девушки, становится непосильно тяжелым. И Еве, с немым воем, приходится опустить его на пол. Запрокидывая голову, бессильно и горестно плачет.

Резкие молотящие удары в дверь заставляют сердце отреагировать новым скачком до предела возможностей. Инстинктивно напрягаясь и группируясь, Титова неосознанно склоняется над матерью, все еще пытается ее защитить.

— Открой дверь, Ева! Ты же знаешь, что по-другому тебе из кабинета не выбраться.

Бездыханно, некоторое время тупо таращится на дверь.

— Открой немедленно! Если я открою, ты очень сильно пожалеешь… Несите инструмент.

Высвободив руки из-под мертвого тела, Ева рассеянно проводит ими по своему горячему лицу.

Склонившись, целует мать в лоб.

— Я простила тебя, мама… И ты меня прости, — снимает с нее туфли.

Бег Евы прекращается. С другой стороны пляжа прямо на нее несется автомобиль. Свет фар ослепляет и дезориентирует. Нет смысла больше бежать. За спиной тоже, судя по оглушительному лаю, приближается команда отца.

Роняя на песок тяжелый подол платья, сжимает руки в кулаки. И молится уже о том, чтобы все закончилось предельно быстро.

Хотя, все должно было быть иначе…

[1] «Иван Грозный и сын его Иван» (также известна под названием «Иван Грозный убивает своего сына») — картина русского художника Ильи Репина. Изображает легендарный эпизод из жизни Ивана Грозного, когда он в припадке гнева нанёс смертельный удар своему сыну царевичу Ивану (в настоящий момент считающийся не окончательно доказанным). Картина показывает муку раскаяния на лице Грозного и кротость умирающего царевича, со слезами на глазах прощающего обезумевшего от горя отца.