ЭПИЛОГ

— Мам, — полушепотом делится Ева. — Я больше не плачу.

Солнечный луч играет на черном граните, из-за чего глаза Ольги Владимировны приобретают живой блеск.

— Я не плачу, мам… — неосознанно улыбается, чувствуя себя легко и безмятежно. — У меня все хорошо. Я летаю, мам. Научилась. Я самая счастливая, мамочка.

Протянув руку, вырывает затесавшиеся между голубыми крокусами сорняки. И порывисто прижимает ладонь к теплому глянцу.

— Ты улыбаешься, мам? Я знаю, ты сейчас улыбаешься.

— С чего ты это взяла, мама? Она же не улыбается, — недоумевает подбежавшая к Еве девочка. Повторяя движения матери, она торопливо скользит своей маленькой ладошкой по надгробию. — И не отвечает. Мертвые не говорят.

Мягко посмеиваясь над знакомыми Титовскими менторскими нотками, прозвучавшими в размеренном голосе малышки, привлекает дочку к груди и, перебирая ее тонкие русые косички, касается губами упрямо сморщенного детского лобика.

— Но она меня слышит, цветочек.

Машка обратно переводит взгляд на гранит и напряженно изучает увековеченный на нем образ.

— Но откуда ты это знаешь, мамочка? — настойчиво повторяет свой вопрос малышка.

— Просто знаю. Этому нет никаких разумных объяснений. Понимаешь, существуют вещи, которые нельзя увидеть или услышать. Ты это чувствуешь, вот и все доказательства.

Откладывая в сторону охапку потрепанных одуванчиков, девочка тянется к сидящей на скамье матери и обеими руками обнимает ее за шею.

— Мамочка, ты же будешь со мной всегда?

— Конечно, — незамедлительно заверяет дочь. — У нас одно сердце на двоих, помнишь? Я тебе говорила.

— Да, — удовлетворенно кивает Маша. — В день моего рождения вместе со мной у тебя оторвался и выпал кусочек сердца.

Ева звонко смеется чуть перевернутой трактовке и крепче прижимает дочь.

— Так и было. Почти.

— Я так люблю тебя, мамочка.

— Я тебя тоже очень люблю, душа моя. Больше всего на свете, помнишь?

— Угу, — кивнув, поднимает одуванчик со скамьи и, сложив губы трубочкой, старательно сдувает остатки белого пуха. — Мы сегодня поедем к папе на работу?

— Сегодня нет. Папа сам обещал пораньше освободиться.

Машка громко присвистывает, совсем как Адам, и, схватив со скамейки оставшиеся одуванчики и панамку, тянет Еву за руку.

— Тогда едем скорее домой!

— Едем.

По дороге к выходу из кладбища Машка прыгает с ноги на ногу и энергично размахивает руками.

— Бабушка Марина сказала, что я вырасту высокой, прям как папа. Представляешь?

— Ну, не совсем, как папа. Но да, ты будешь высокой, когда вырастешь.

— Почему я похожа на папу больше, чем на тебя?

Улыбаясь, Ева пожимает плечами и сообщает дочери заговорщицким тоном:

— Потому что я нашего папу очень сильно люблю.

Реакция Машки ожидаема. Сначала она звонко смеется, выражая свое непринужденное довольство. А потом, состроив деловой вид, дальше поддерживает затронутую тему.

— Софи сказала, что папа юлевир, потому что сделал девочку.

— Ювелир, — поправляет Ева, слегка вздернув брови в замешательстве.

— Ювелир, — старательно повторяет за ней Маша.

— И что значит «сделал»? Как-то некрасиво звучит. Мы тебя родили.

— Ну, нет. Родила меня ты. А папа сделал.

— Маша… — протягивает Ева, чувствуя себя неожиданно растерянной в момент этого щекотливого обсуждения. В то время как Машка абсолютно невозмутима. — Это Софи тебе рассказала? — решает поинтересоваться для начала, чтобы выстроить дальнейший диалог как-то аккуратно и доступно для дочери.

— Нет, я смотрела картинки в книжке, которую мне подарила бабушка Марина. Софи только сказала, что папа юливер.

— Ювелир.

— Ювелир.

— Думаю, у папы не было выбора, — говорит Ева рассудительно. — Он знал, что ты будешь девочкой. И Марией тебя назвал за шесть лет до того, как ты родилась.

Светлые брови девочки взлетают вверх, подчеркивая неподдельное удивление в широко распахнутых глазах.

— Я что, папе приснилась?

Ева улыбается и выдает излюбленное Машкой «хей». По правде говоря, оттягивает время, осторожно подбирая правдивое и не слишком шокирующее объяснение.

— Ты нам обоим много раз снилась.

— Прямо вот такая? С такими же волосами и глазами? С таким же носом и ушами?

— Почти, — со смехом, заверяет девочку. — Две руки, две ноги, непослушные косички, строптивый характер…

— Мам, — хохоча, малышка крутится вокруг неторопливо идущей Евы. Забегает немного наперед, прежде чем обернуться и снова сосредоточить на матери все свое внимание. — А Ярик, — упоминает мальчика из группы по плаванью. — Он сказал, все папы мечтают о сынах.

Первая реакция, которую Титова сдерживает, пренебрежительное «пфф».

Машка росла ярким примером понятия «папина дочка». Адам для нее был сродни Богу, как, собственно, и для Евы. Только у Машки в силу возраста и открытого характера это проявлялось намного красноречивее. Бесперебойное «папа» просто не сходило с ее языка. Если Адам был рядом, она всецело уделяла ему все свое внимание, кто бы еще не находился в их компании. А если отец отсутствовал, она утомляла всех своими разговорами о нем.

— Мой папа самый лучший.

— Папа говорит, чудовищ не существует. Значит, не существует.

— Мой папа строит лучшие замки из конструктора.

— Папу вчера по телевизору показывали, и он мне подмигнул. Да, я уверена, что именно мне.

— Папа говорит, драться нельзя, но сдачи давать — можно!

— Пфф, глупые враки. Папа сказал, девочки тоже могут играть роботами и машинками, если это им нравится.

— Мой папа может исправить и починить любую вещь!

А как она строила предложения, когда обращалась непосредственно к нему!

— Я, папа, хочу тебе показать. Смотри, папа. Та-дам! Папа, это я сама нарисовала. Тебе нравится, папа?

Папа, папа, папа, папа…

Конечно же, она стремилась быть самой лучшей для отца. И хотела, чтобы ее любили с той же отдачей. А тут Ярик о каких-то там сыновьях… Странно, что Машка так долго молчала об этом разговоре. Обычно она вываливает все, что ее беспокоит. Особенно Адаму.

— Сыновьях, — поправляет Ева дочь автоматически. — Но это неправда. По крайней мере, я точно знаю, что наш папа мечтал именно о тебе, цветочек.

Услышав заверения матери, Маша расплывается в своей самой счастливой улыбке и обратно бежит наперед.

— Папочка говорит, что я Маша-потеряша, потому вы меня долго искали, — доносится до Евы.

— Главное, что сейчас ты с нами.

Из-за гормональных нарушений забеременеть у Евы три года не получалось. Вереница врачей, бесконечные обследования, регулярное обивание больничных порогов… И, в противовес всему, уверенное «все получится» Титова. А Еву уже потряхивало и подташнивало от сочувствующих взглядом «белых халатов». В один из вечеров сорвалась, выкрикивая Адаму свою боль, злость, раздражение и усталость.

— Можем мы хоть что-нибудь получить без боя?

Титов спокойно смел осколки с пола и молча отвел Еву в спальню. А утром тест показал «две полоски».

Но беременность протекала вовсе не так легко, как они рассчитывали. Несколько месяцев Еве пришлось пролежать в стационаре под постоянным присмотром врачей. После того, как на девятой неделе случилось кровотечение. Тогда казалось, что это конец — не спасут. Хвала Богу, сохранили. Но после этого Еве часто снилось, что она теряет ребенка. Проснувшись, она успокаивалась, только нащупав живот. Разговаривала с Машкой с тех самых пор. Просила пошевелиться, дать знак, успокоить. И та как будто понимала. Активно вертелась. Даже после тридцати недель совершала перевороты, что уже не было так приятно. Временами болезненно. Но Ева стойко терпела.

Роды начались среди ночи. Душная августовская темнота, сигнальные огни и сиренный вой «скорой» — почему-то первые яркие впечатления. Ева, наверное, была самой тихой и примерной роженицей в ту ночь. Возможно, она готовилась к худшему. На деле, оказалось не так больно, как об этом рассказывают. Только очень-очень страшно. Хорошо, что Адам был рядом. Не издавая ни писка, она смотрела на него во все глаза. А он знал, что нужно ей говорить.

Лишь когда Машку положили Еве на грудь, у нее началась истерика. Она плакала так сильно, что бедного ребенка трясло. Медперсонал, досконально владея всей информацией о семействе Титовых, тоже ронял слезы. Еве больше всех запомнилась седовласая акушерка, укладывающая ее руки на дрожащую спинку девочки с беспокойным восклицанием «Ой, Господи, какое счастье!». Конечно, Ева плакала от удивительного невыразимого ощущения счастья, которое поглотило ее всецело вместе с пронзительным криком Машки. Она боялась коснуться крохотного тела дочери руками, чтобы не навредить ей. Не могла себе этого позволить. Вроде готовилась, сколько литературы перечитала, но реальность повергла ее в шок. Вместе с плодом у нее словно вырвали сердце. И теперь ей предстояло всю оставшуюся жизнь беспокоиться о той его части, которую она больше не могла всецело контролировать. Невесомо касаясь хрупкой спинки одними лишь кончиками пальцев, она продолжала заливаться слезами. В один момент возникла мысль попросить Адама забрать ребенка. Но буквально сразу же появилось ревностное чувство. Ведь этот непередаваемый миг принадлежал только им с Машкой. Именно после этих мыслей у Евы, наконец, получилось успокоиться. Тогда она увидела влагу в глазах и на щеках Адама. Он говорил о том, как сильно любит их. И Ева снова переменила свои поспешные эмоциональные решения, позволяя ему коснуться новорожденного сокровища и чуть позже забрать ее на руки.

Ну, а потом как-то незаметно он стал Машкиным любимчиком. Мог успокоить ее, когда Еве это не удавалось. Ему же она впервые улыбнулась. Первым словом тоже стало «папа». Но все это происходило как-то так естественно, щемяще умилительно и восхитительно. К собственному удивлению, Ева испытывала только радость от того, насколько сильно отец с дочерью друг друга любят.

Все для Евы изменилось. Мир совсем другим стал. И в душе такая гармония воцарилась. Ничего за пределами их семьи не могло ее нарушить.

Машка не прекращала болтать всю дорогу домой. Для Евы это было уже привычно. Дочь постоянно что-то рассказывала или спрашивала, если испытывала трудности с пониманием. Иногда вопросы и предположения девочки вгоняли в ступор, иногда веселили, а порой навевали щемящие воспоминания. Но Титова старалась быть предельно откровенной и внимательной с дочерью. Ко всему, что ее могло интересовать или беспокоить.

— Папа! Папа! Папа!

С радостным криком Машка выскакивает из машины и несется к въехавшему во двор буквально перед ними Адаму. Выбравшись из внедорожника, он со смехом ловит девочку и высоко подбрасывает. Тонкие косички разлетаются, по воздуху расходится восторженный детский писк.

— Привет, любимая русалочка!

Если Ева была когда-то сильно против такого прозвища, то Машка, напротив, обожала, когда отец ее так называл. Она часто смотрела мультфильмы об этих самых русалках, рисовала их, надевала забавные наряды с рыбьими хвостами и больше всего на свете любила плавать.

— Поиграем на пляже, папа?

— Конечно.

Отказывал ли он ей когда-нибудь в чем-то? Вряд ли.

Улыбаясь, Ева подходит к Адаму с дочерью. Машка, зажатая между ними, терпеливо выдерживает их приветственное торопливое, как она называет, «чмоканье».

— Мой папа Бог моря. И сейчас мы с ним отправимся в морское путешествие, — объявляет она, размахивая с энтузиазмом руками. — Отплывем на тысячу километров, бросим якорь и будем ловить там противных морских чудовищ, которые переворачивают большие корабли.

— Чудовищ не существует. Ты же сама Софи говорила, — напоминает дочери Ева.

— Это дома не существует. А в море их пруд пруди! Завались! Правда, папа?

Адам со смехом кивает.

— Правда. Именно поэтому мы каждую пятницу и субботу выходим в море и ловим их в волшебные сети, а потом отправляем на необитаемый остров.

— Да!

— Ты обедать будешь? Голодный? Или сразу в морское путешествие отправишься?

— Не голодный, если ты о еде.

— Перестань так улыбаться, — смущается Ева.

При Машке ей всегда неловко слушать намеки Адама. А он уже делает это специально.

— Как?

— Ты знаешь.

— Нет.

Вздохнув, Ева разворачивается и направляется в дом.

— Только вы недолго, хорошо? — кричит она вдогонку Адаму, который поднимается по лестнице, чтобы переодеться. — Диана с Софи приедут в шесть.

— Хорошо. Мы недолго, — отзывается он со второго этажа.

Ева снова вздыхает и, поманив девочку, идет в кухню.

— А ты не голодна, цветочек? Может, хочешь йогурт или творожок?

— Творожок. С вишней.

Вечером они планируют приготовить мясо и овощи на гриле, поэтому Титова, войдя в кухню, сразу же отпускает женщину, которая с рождения Машки занимается у них готовкой и уборкой.

Когда Адам с девочкой уходят, Еве становится немного скучно. Но вскоре, раньше, чем она ждала, появляется Захара со своим бойфрендом Тимуром. А потом приезжают Диана с Софией, Терентий Дмитриевич и даже, что совсем уж редкость, Марк Дмитриевич. Насупленный и молчаливый, ну, хоть не агрессивный. Он вручает Еве коробку с грильяжным тортом и отправляется на задний двор в компании Терентия Дмитриевича, чтобы заняться подготовкой мангала.

Последней появляется Марина Станиславовна. Герман в последние годы бывает у них редко, большую часть времени он находится за границей.

Дашка с Дианой без конца болтают, заполняя своими звонкими голосами все пространство кухни. Софи большую часть помалкивает. Вступив в пору юности, она стала чуть сдержанней. Чаще всего копается в телефоне или с кем-то переписывается.

Наблюдая за Софи, Ева видит, как та то краснеет, то улыбается и что-то быстро тарабанит в своем телефоне. Поэтому не прислушивается к тому, что Машка болтает.

— Почему она говорит на украинском? — восклицает Диана полушепотом, привлекая внимание Евы. — Ни ты, ни Адам так не говорите.

— Я не знаю, — растерянно отвечает Ева. — А что она сказала?

— Ну-ка, повтори для мамы, детка, — просит Диана у Машки.

Невозмутимо передернув плечика, сидящая на столешнице девочка повторяет то, что сказала, на чистом украинском. Ее не смущают даже возникшая в кухне тишина и всеобщее внимание.

— Чудовий вечiр, вельмишановне панство[1].

— Как красиво у нее получается! — повторно восклицает Диана.

— А у меня воспитательница в саду так красиво говорит, и еще я мультики на украинском смотрю. А знаешь, зачем?

— Зачем?

— Чтобы стать президентом, когда вырасту.

— Это что еще за блажь? — изумляется Ева. Ей такая идея даже в шутку и даже в пылу детской неосознанности совсем не нравится. — Чтобы стать президентом, недостаточно хорошо владеть национальным языком.

— Но очень даже полезно! — с умным видом заявляет Маша. — Татьяна Леонидовна говорит, что некоторых людей стыдно слушать. Меня же нет!

— Надеюсь, ты все-таки передумаешь, пока вырастешь. Уж лучше будь русалочкой в папином море.

— Это сейчас я милая русалочка. В тридцать это уже не будет интересно.

— Маша, — мягко одергивает дочь Ева. — Вот мне тридцать, и что, я плохо выгляжу?

Захаре тридцать один, а она даже еще не замужем. Диане сорок восемь. Умеют же дети создавать неловкие ситуации!

— Ты очень красивая, мама. Но я же на папу похожа.

— А папа, что, не красив? Папа у нас очень красивый.

— Красив, но по-своему. Но это неважно. Вообще! Нам, Титовым, нужна власть.

— Дочуля…

Что ей сказать?

— Оставь ребенка в покое, — успокаивает растерянную Еву незаметно подошедший Адам.

Обнимая ее со спины, утыкается подбородком в плечо. И она готова поспорить на миллион, что в этот момент он подмигивает расцветшей в улыбке Машке.

— С ума сойти можно.

— Позже сойдем. Ночью.

— Адам! Знаешь, это сейчас вообще не смешно.

— Угу.

— Ладно, — подскакивает Захара, хватая миску с салатом. — Пора за стол. Машуля, возьмешь салфетки? А ты, Со, вот это блюдо. Не тяжело?

Наводненная родственниками и друзьями кухня стремительно пустеет, и они с Адамом остаются одни.

— И что дальше? Если уже сейчас она собирается стать президентом. Не актрисой, не певицей. Президентом!

— Оставь ребенка в покое, — напутствует как обычно спокойный Титов. — Ей пять лет. Она еще тысячу раз пересмотрит свои планы и мечты.

— Все равно. Меня это пугает.

— Без обид, но сейчас мы сменим тему, Титова, — оглаживая пальцами ее скулы, смотрит с невыразимой нежностью, прежде чем продолжить. — Я соскучился по тебе, Эва. Никакого гриля не хочу. Только тебя.

— Тише, — шикает на него раскрасневшаяся Ева. — Кто-нибудь войдет и услышит.

— Ну и пусть. Вообще не проблема, — целует. — Тогда они все поймут, и мы сможем подняться наверх, чтобы продолжить выяснять отношения.

— Адам…

— Эва…

С порога кухни доносится покашливания.

— Да, — со смущенной улыбкой протягивает Терентий Дмитриевич. Проходит к шкафчикам. — Я только стаканы возьму. И предупрежу всех, что у Евы разболелась голова.

— Это у Адама разболелась голова, — высвобождаясь из руки мужа, ехидно возражает девушка, показывая ему язык. — А я себя прекрасно чувствую.

— Вредина, — со смехом провожает сбегающую Еву взглядом.

— Пойдем, пойдем, Титов. Будем танцевать.

— Будем. Я уже хочу.

После ужина и томительных танцев в тускло освещенном саду, оказавшись наедине, Адам и Ева застывают в полумраке спальни. Задерживают дыхание, прикасаясь друг к другу. Ведут диалог горящими глазами.

Красивая яркая девочка, высеченная из крепкого мужского ребра. Божьими заветами, как и все женщины, обреченная на поиски мужчины, из-под сердца которого была вырвана. Когда он, по своей твердолобости, прикрывает рукой бок, не давая ей приблизиться, она встает ему костью в горле. Оба тогда решают, будто это всего лишь незамысловатая игра, пока он не теряет бдительность. Она безупречно входит в участок с вырванной плотью, прямо к нему под сердце.

Спустя годы Адам и Ева знают, это была освободительная война. Со всеми своими пороками, с перевернутой религией и тяжелым восприятием чьего-то превосходства они прошли ее, чтобы стать, наконец, счастливыми.

[1] Чудовий вечiр, вельмишановне панство — прекрасный вечер, глубокоуважаемое общество.