14

— Ева! — восклицает Никита Круглов. — Очень рад тебя видеть!

Выражает такой эмоциональный восторг, словно и правда не подозревал, что Ева будет сопровождать родителей на этом пафосном мероприятии по случаю дня рождения отцовского бизнес-партнера. Ей хочется закатить глаза и выплеснуть на Никитоса немалую дозу своего сарказма. Но она мысленно отдергивает себя и широко улыбается.

— Какая встреча! — подыгрывает ему.

— Сколько мы не виделись? Год? Полтора?

Павел Алексеевич бегло оценивает встречу дочери с сыном старого друга и довольно смеется. У Евы сводит скулы от фальши и лицемерия, которыми пропитан этот пластмассовый звук.

— Непозволительно долго в ваши годы, — на правах главного встревает отец и важно похлопывает Никитоса по плечу. — И с вашими возможностями. Я сколько раз предлагал Еве: проведай Никиту в Кембридже, но, увы… Никита, я рад, что твоя учеба благополучно завершилась. Теперь уж точно часто станете видеться. Может, ты повлияешь на сознательность Евы?

Смотрит на дочь с условной приязнью и любовью, а ей блевать хочется от одного слова «Кембридж». Помешанный на всемирном превосходстве, отец упоминает сына своих друзей и то, как много он достиг в свои годы, едва ли не ежедневно. Ева научилась отключаться от полосы этих новостей, но мозг успешно реагирует на раздражитель «Кембридж», выхватывая его из обильного потока укоризненных фраз.

— Пора задуматься о том, чтобы в дальнейшем объединить ресурсы наших семей.

— И я о том же! — с энтузиазмом подхватывает Виталий Иванович, отец Никиты.

«Я лучше сдохну!»

Никите нравится слушать хвалебные речи Исаева. Он напыщенно улыбается, и при этом умудряется непристойно изучать Еву.

— Ты стала еще красивей, — благосклонно заключает Никитос, нисколько не смущаясь присутствием своих и ее родителей.

Девушка сухо кивает в знак благодарности и улыбается.

— Ты тоже, — лицемерит она.

Ощущая сумасшедший стук пульса в висках, старается дышать размеренно и глубоко.

— Детка, а что с рукой? — всполошившись, спрашивает мать Никиты, и все, как по команде, врезаются взглядами в прикрытый белой шалью гипс.

— Неудачно упала на тренировках.

— А что, можно упасть удачно? — смеется Никитос.

— Представь себе, — холодно отрезает Ева. Сглатывает, и добавляет менее резко. — Если правильно сгруппироваться, то возможно избежать многих травм.

— Ты все еще занимаешься каратэ? — хлопая наращенными ресницами, искренне недоумевает Ирина Петровна и тут же переключается на Исаева. — Павел, ты, помнится, был яро против этого…

Отец отпивает из своего бокала красное вино и, выказывая недовольство, привычно мнет полные губы.

— Не то, чтобы яро… В таком случае, Ева бы и одного дня там не была. Но да… Эта затея никогда мне не нравилась, — скользит по лицу дочери небрежным взглядом, и она моментально ощущает неприятный холодок внутри себя. — К счастью, после травмы она сама осознала, что каратэ — не лучшее хобби для девушки.

— Мы хотим, чтобы Ева выросла сильной личностью, — вмешивается Ольга Владимировна, мягко прижимая теплую ладонь к локтевому изгибу дочери. — Поэтому даем ей свободу выбора. Она набивает шишки, но решения принимает самостоятельно.

Девушка поворачивает лицо и отвечает на участливость матери вымученной улыбкой.

— Спасибо, мама, — сдержанно благодарит она, хотя и понимает, что мать, перекручивая действительность, в первую очередь защищает честь семьи, нежели ее личные интересы.

— Ева — молодец, — надменно хмыкает Круглов-старший и привычно поглаживает короткие аккуратные усы. — Она умеет жить для себя.

Девушке хочется его ударить. Она чувствует, как со всех сторон ее зажимают в тугие рамки. Ощущает на своих усталых плечах груз такого давления, что в одно мгновение ей кажется, будто у нее реально переломится позвоночник.

Смотрит на Кругловых, на мать с отцом, и поражается тому долбанному фальшивому идеализму, который они навязчиво демонстрируют, как ячейки общества. Только при этом замечает эмоциональную усталость, проявляющуюся в углубившихся морщинках матери. Видит в Ирине Петровне гордую, но патологически несчастливую женщину. Виталия Ивановича воспринимает никчемной пустой оболочкой, способной принимать требуемые ситуацией формы. Никиту — испорченным и высокомерным дебилом.

«Да простит меня Антон Эдуардович за нелицензированную постановку диагноза».

Но, самое страшное, в собственном отце уже много лет видит ослепшего безумного карателя. Властного и жестокого социопата.

Комок нервов сдавливает горло Евы, и она отворачивается, стараясь отгородиться от негативных эмоций. Бесцельно бегает глазами по чванливому панству и застывает.

Воспроизведение ее монохромной жизни останавливается, едва она встречается взглядом с Адамом. Люди вокруг превращаются в безликие пятна. Только пол под ногами продолжает вращаться, вызывая у нее странное головокружение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Титов заговорщицки подмигивает Еве и откровенно ее оценивает.

Белое волнообразное платье, доходящее до середины ее бедер, создает непривычно нежный и невинный силуэт. Волосы, сплетенные в пышную причудливую косу, наконец-то, смотрятся превосходно. А минимум макияжа на лице подчеркивает юный возраст девушки.

Незнакомая версия дикарки Евы. Оригинальный чертеж четы Исаевых.

К собственному изумлению, Адам покупается на эту визуализацию. Его тело неуловимо раскачивается, будто на судне в призрачный штиль. А желудок, от незнакомого нервного волнения, скручивается в сотни морских узлов.

Ева Исаева — его самый опасный эксперимент. Но он безумно хочет его завершить.

Цепляя на лицо нахальную ухмылку, преодолевает расстояние и, без колебаний, расторгает привилегированное кольцо собравшихся.

Все, кроме Евы, застывают на нем рассеянными взглядами. Черный безупречный костюм и прирожденное высокомерие на лице Адама не позволяют им отнестись к нему с моментальным пренебрежением. Воспитанные чваны пытаются припомнить его имя, но, по понятным причинам, не могут этого сделать.

— Добрый вечер, Павел Алексеевич, — расточая самодовольство, уверенно здоровается Титов. — Ольга Владимировна, — целует женщине руку и поворачивается к ее дочери, своему временному тайному сподвижнику. — Ева, — ласково произносит ее имя, — душа моя.

Она делает шаг вперед и прижимает губы к его щеке.

— Простите… — грубо вмешивается Павел Алексеевич, недовольным взглядом оценивая положение дочери в руках незнакомого ему человека. — Мы знакомы?

— Нет, — Адам дает Еве отстраниться, но не выпускает ее ладонь из своей руки. — Не представлялось возможности.

— Надо же… — Ольга Владимировна заученно и холодно улыбается. — Тогда, позвольте узнать ваше имя.

Адам растягивает губы в ленивой ухмылке и, выдерживая паузу, поворачивает лицо к Еве. Подмигивает ей и в каком-то мимолетном подшкурном порыве касается пальцами ее подбородка.

Девушка улыбается, заговорщицки сверкая черными глазами. Титов осознает, что ее улыбка полностью фальшивая, только в эту секунду она так сильно ему нравится, что его сердце ускоряет свой бег.

Обращая взгляд к теряющим терпение Исаевым, боковым зрением ловит приближение еще одного собеседника — своего изумленного отца.

— Адам Титов, — позволяет им взвесить эту информацию. Ощутить ее полновесно. — А вот и мой отец — Терентий Дмитриевич Титов, — небрежно представляет он. — Хотя вы, наверняка, знакомы, — тихо смеется, забавляясь оторопелой реакцией собравшихся. — Только не делайте такие убитые морды. Это предсказуемо. Давайте, удивите меня. Окатите по-настоящему хорошим воспитанием.

Ненависть, с которой Исаевы взирают на Терентия Дмитриевича, а он в ответ — на них, просачивается в воздух густым удушливым смрадом. Еве не хватает кислорода, чтобы сделать следующий вдох. Рассматривая лицо своего разъяренного отца, она дышит поверхностно и шумно.

— Адам, — тихо окликает его отец. — Что ты делаешь?

— Что происходит? — практически одновременно с ним цедит Павел Алексеевич, покрываясь неровными красными пятнами.

Ответов не последовало.

Гримасничая и задорно двигая подбородком в такт музыке, Адам увлекает Еву в сторону танцующих пар. Весело хмыкая, сжимает девичью ладонь у своей груди и раскачивает ее в медленном танце.

— Исаева… — мягко зовет он. — Расслабься и получай удовольствие.

Она изящно виляет бедрами и смеется, слегка откидывая голову назад. Забывает о том, что с другого конца зала за ними неотступно и остервенело наблюдают. Вычеркивает из памяти, как накануне до горечи опустошала свой желудок и судорожно рыдала в своей комнате, размазывала по лицу красную помаду.

Поднимает руку выше и обхватывает Титова за шею.

Он скользит освободившейся рукой по ее спине и смыкает за ней пальцы. Смотрит на чистые губы Евы и темнеет взглядом, но продолжает улыбаться. Пользуется тем, что в танце может без вопросов к ней прижиматься. Скользя руками по мягкой ткани платья, изучает плавные изгибы девичьего тела.

У девушки появляется необъяснимое чувство, словно ее душа вверх улетает, такой невероятный восторг она ощущает. Адам не пытается ею руководить, не задвигает ее на задний план, не пользуется ее положением. Он просто полностью сосредоточивается на ней, и это радует Еву больше всего происходящего.

Она буквально заставляет себя сосредоточиться на их миссии, и посмотреть в сторону отца.

— Кое-кто выглядит очень напряженным, — произносит Адам, перехватывая ее взгляд. — Того и гляди, огненный пар из ноздрей повалит.

Ева расчетливо кивает.

— Выжмем максимум из его эмоций.

— Будешь должна мне.

— Я знаю.

— Готов признать, твой отец похлеще моего будет. Такой тугой самодур. Но все-таки… Зачем ты это делаешь? Зачем злишь его?

— Мне так хочется, — уклоняется от ответа девушка.

— Почему тебе так хочется? За что ты его ненавидишь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Я не ненавижу его, — слабо отрицает Ева, встречаясь с Адамом взглядом. — Я хочу свободно жить. Ты — мое восстание.

— Восстание? Да, ты обратилась по адресу. Только, сама подумай, Исаева, твой отец не исправится лишь потому, что ты этого хочешь, — серьезно выдвигает свои наблюдения Титов. — Иногда кровные узы способна разорвать только смерть.

Слыша эти хладнокровные слова, и понимая истинный посыл Адама, Ева невольно вздрагивает.

— Я знаю.

Хотя, на самом деле, тяжело принимает эту информацию.

— Почему они так друг друга ненавидят? — хмуря брови, размышляет дальше Титов. — Это не просто конкуренция. Тут зарыта большая и грязная собака.

— Так давай ее выроем, — беспечно предлагает Ева.

Парень кривит губы в издевательской усмешке.

— Боюсь, ты забыла, девочка, мы не вместе, — безразлично доносит он, а девушка фыркает ему в ответ. — У нас временное соглашение. Дальше каждый сам по себе. Наша война никуда не исчезла.

— Так говоришь, будто это я звоню, и пишу сообщения. Готова спорить, Адам, ты уже сходишь по мне с ума.

Он смеется.

— Я и без тебя нормально схожу с ума, душа моя.

— Нет, Адам, — подмигивает. — Без меня совсем не то. Без меня тебе уже не будет вкусно.

— Не стану рушить твои мечты. Раз хочешь — думай так. Больнее будет падать.

— Боюсь-боюсь, — забавно кривляется девушка.

— Не выпячивай губы, Ева. Ты похожа на капризного ребенка.

Услышав эти слова, она довольно улыбается.

— Я заметила, тебе нравится.

— Твои губы? — изображает безразличие, но при этом непроизвольно опускает взгляд вниз, на ее губы. — С чего вдруг?

— Я не прям так сказала, — смеется девушка. — Но хорошо, они тебе нравятся.

— Нет. Не нравятся.

— У меня есть одна идея, — хмурясь, резко меняет тему Ева.

— Какая?

— Я проберусь в кабинет отца и поищу там что-то на твоего. А ты сделаешь то же у себя дома.

Титов закатывает глаза.

— Не думаю, что мне настолько интересна эта вражда. К тому же, мой отец ничего не прячет. Я, в отличие от тебя, Эва, могу входить в любую комнату.

— Сколько просить? Не называй меня так, — недовольно одергивает его и тут же продолжает. — Может, Терентий Дмитриевич намеренно не ставит запреты, чтобы не возбуждать твой интерес? Ты не думал об этом?

— Не думал, — отвечает Адам, чувствуя, как слова Евы сеют в нем зерна подозрительности.

Песня заканчивается, и когда они возвращаются, Павел Алексеевич едва сдерживает гнев.

— Сейчас же убери руки от моей дочери, — зло растягивая слова, медленно выталкивает он.

— Павел, — напряженно произносит Ольга Владимировна. — Не здесь.

Адам пренебрежительно усмехается и вяло отвечает:

— Я уберу свои руки лишь в том случае, если Ева лично меня об этом попросит.

— Какой ужас, — глухо мямлит Круглова, сжимая локоть застывшего в неопределенности сына. Он явно не желает встревать между разъяренным Исаевым и ненормальным Титовым. Но мать, следуя внутреннему инстинкту, считает не лишним удерживать сына.

— Руки, я сказал, — рявкает Павел Алексеевич, окончательно привлекая внимание окружающих.

Пытаясь освободить Еву, дергает ее за свободную руку, выше гипса. Она испуганно вздрагивает, но не принимает никаких попыток остановить отца. Только ладонь Титова сжимает со всей силы, будто по-настоящему опасаясь того, что ее от него оторвут.

— Что вы, бл*дь, делаете? — Адам выступает вперед и с силой толкает Исаева в грудь, заставляя его отступить на два шага. Толпа вокруг них возмущенно ахает и застывает. — Хотите запоминающееся представление? — обводит собравшихся диким взглядом. — Я могу вам его дать!

Пока Кругловы пытаются удержать пышущего праведным гневом Исаева, Терентий Дмитриевич цепляется за плечо сына.

— Сейчас же прекрати, Адам, — шипит он нервно. — Успокойся.

Но тот дергает плечами с такой силой и злостью, что пиджак расходится и съезжает вниз по бицепсам.

— Себя успокойте для начала. Гребаные благочестивые позеры! — выкрикивает он.

— Адам, кругом люди… прошу…

— Не людей нужно бояться, папа, — окинув тяжелым поплывшим взглядом едва владеющих собой Исаевых, отца и незнакомую толпу, твердо и четко выговаривает следующее: — Бойтесь пасть в глазах своих детей. Это и есть самое страшное.

Воцаряется плотная напряженная тишина. Но Еве отчего-то хочется заткнуть уши, перекрыть этот звенящий растянутый гул. Ей чудится, словно вот-вот в стороны полетят стены. Рухнут в черную бездну нарушенного вселенского равновесия.

Титов волочит ее к выходу, с легкостью оставляя за спиной оторопелую толпу. Только она не ощущает внутри себя подобной ему уверенности. Именно Ева ускоряет ход в холле, практически сбегая по ступенькам. А в конце лестницы, слыша громкие оклики матери, ныряет за тяжелый атласный занавес и увлекает за собой Адама.

— Почему мы прячемся? — яро протестует он.

— Тс-с-с, — прикладывает пальцы к его губам.

Естественно, Титов готов ко второму акту. Всех задавить способен.

— Тише, прошу тебя.

Адам легонько кусает ее пальцы и прижимается ближе, намереваясь получить нехилые дивиденды из их тесного положения.

— С какой стороны молния? — серьезно спрашивает он, шаря руками по спине Евы.

— Адам, стой тихо, — упираясь в его грудную клетку, отталкивает лишь на несколько сантиметров.

Холодное оконное стекло глухо вибрирует от их сдержанного противостояния, и девушка, закусывая губу, мысленно возносит молитвы, чтобы они остались незамеченными.

Рука Титова напористо скользит вверх и ложится поверх ее груди. Ощущая сильные длинные пальцы сквозь призрачный слой одежды и выше неглубокого выреза, девушка теряется от расплавляющей ее внутренней дрожи.

— Ева, — хрипло зовет Адам. — Закрой сегодня ночью балконную дверь.

— Зачем?

Замирает взглядом на его губах, словно из-за гула в ушах готовится читать ответ по одному их движению.

— Чтобы я не смог до тебя добраться.

Тяжело, в унисон, выдыхают. И столбенеют, когда за плотной ширмой раздается голос Ольги Владимировны.

— Бога ради! Что за наказание? Куда они подевались?

— Я убью. Я убью их обоих, — раздается рубящий гневный голос Павла Алексеевича, и Ева вздрагивает всем телом, невольно притискиваясь к Адаму ближе. Слышит, как он шумно сглатывает и тяжело выдыхает. Смещая руки ей на талию, напряженно смотрит сверху. Она будто физически чувствует этот взгляд, он ее прожигает до костей. Не поднимая собственных глаз, изучает в лунных отблесках причудливую структуру его галстука. — Стой здесь. На случай, если они еще не покинули здание. А я посмотрю на улице, — командует Исаев.

Некоторое время из-за занавеса доносятся лишь тяжелые шаги и оборванные ругательства.

Но вскоре разговор возобновляется.

— Куда они пошли? — запыханно вопрошает Терентий Дмитриевич.

— Не знаю, — слышит Ева недовольный голос матери. — Не думаю, что успели выйти на улицу. Возможно, где-то рядом, — после раздраженного вздоха следует череда непонятных упреков. — Как это вообще получилось? Как они познакомились?

— Адам учится на том же курсе в мореходке, что и Ева. Он говорил мне об этом.

— Давно они… Давно они дружат?

— Не думаю, — коротко отвечает Терентий Дмитриевич. А затем продолжает нервным голосом. — Это немного странно… В юности мы увлекались легендами и мифологией, но я никогда не подозревал, что, давая имена детям, мы попадем в одни ворота.

Ольга Владимировна фыркает, вызывая у Евы немое изумление столь не типичным для матери выражением эмоций.

— Было бы странно, если бы я назвала дочь Деметрой или Персефоной.

Слыша сдавленный смех Адама, Ева щипает его за шею. Лицо парня искажает забавная возмущенная гримаса и… ей отчего-то хочется… Хочется его поцеловать.

— Мы всего лишь оба выбирали те имена, что звучали бы гармонично с нашим временем. Меня беспокоит другое… — Ольга Владимировна выдерживает длинную паузу, и Ева уже практически теряет ниточку разговора, углубляясь в свои ощущения в руках Адама. — Тот Терентий Титов, которого я знала двадцать лет назад, получил бескомпромиссный медицинский диагноз. Он не мог иметь детей, — Ева едва не вскрикивает, когда крепкие руки до боли стискивают ее талию. — Возникает резонный вопрос… Кто такой Адам Титов?