Глава 16

Первый день без Матвея тянулся мучительно долго. Ульяна убеждала себя, что всё в порядке. Ну, задержался. Ну, уговорили его ночевать у тётки Аграфены, потому что выпил с дядькой медовухи, заговорились.

Но сердце, которое теперь она чувствовала вдвое острее — за себя и за дитя под сердцем, — сжималось от дурного предчувствия.

— Он вернётся, — твердила она Варваре и Тимошке, которые смотрели на неё испуганными глазами. — Вот увидите. Завтра к обеду будет.

Она пыталась занять себя хозяйством: месила тесто, стирала белье, но всё валилось из рук. Ночью она почти не спала, прислушиваясь к каждому шороху за окном. Ей казалось, что вот-вот раздастся скрип деревянных мостков во дворе под тяжёлыми шагами и дверь откроется.

Но дверь оставалась закрытой.

И наутро Матвей не вернулся.

Ульяна надела тулуп, повязала платок и решительно направилась к дому старосты Ефима. Село будто вымерло. Только дым из труб да лай собак нарушали гнетущую тишину.

Ефим, крепкий ещё старик с седой окладистой бородой, выслушал её молча, хмуря брови.— Не тревожься, дочка, — пробасил он, когда она закончила сбивчивый рассказ. — Мужики — они такие. Задержался. Может, помощи какой Аграфене понадобилось. Или... — он хитро прищурился, — ... С дядькой засиделся за чаркой? За два дня-то не пропадёт. Вернётся.

— Ефим Прохорович! — голос Ульяны сорвался. — Какая медовуха? У него жена на сносях! И сын дома! Он бы никогда... Я чувствую! С ним беда случилась!

Староста вздохнул и поднялся с лавки.— Ладно, Ульяна. Не плачь. Сейчас мужиков соберу. Поедем, поищем. Дорога-то одна, до деревни, где тетка твоя живет. Может, и правда, случилось чего.

К обеду два десятка мужиков на телегах выехали из деревни. Ульяна осталась дома с Варей и Тимошей. Она стояла у ворот, глядя на пустынную дорогу, и молилась всем богам, чтобы мужики вернулись с хорошими вестями.

Но они вернулись ни с чем.— Нет его у Аграфены, — доложил Ефим, заходя в избу. —Сама она в недоумении. Говорит: «Уехал сразу, как я согласие дала про Варвару, узел с вещами передала». Мы по дороге всё осмотрели. Следы есть его коня, а потом... а потом пропадают следы. Будто в воздухе растворился.

Ульяна побледнела и схватилась за живот.— Как... растворился?

Ефим отвёл взгляд.— Может, волки? Или... Ушкуйники какие? Дорога-то дальняя... Хотя давно у нас никто не озоровал на дорогах.

В избе повисла мёртвая тишина. Тимошка заплакал, прижимаясь к юбке Вари.

А потом раздался звук. Стук копыт и фырканье лошади.

Все замерли.

Это был не скрип телег поискового отряда. Это был одинокий, усталый звук.

Ульяна бросилась к двери и распахнула её.

Во двор медленно, понурив голову, входила лошадь Матвея. Его гнедая кобыла Дымка. Она была вся в потной пене, бока тяжело вздымались.

Но седло на её спине было пустым.

Ульяна вскрикнула и осела на крыльцо.— Матвей...

Ефим быстро подошёл к лошади, осмотрел седло, поводья.— Уздечка оборвана, — констатировал он мрачно. — Не сама отвязалась. Оборвана.

Он поднял глаза на Ульяну. В его взгляде больше не было скепсиса или успокаивающих слов. В нём был страх и суровая правда.— Искать надо, — тихо сказал он. — Искать по-настоящему. С ним беда стряслась.

Решение было принято быстро и без споров. Искать. Искать немедленно, пока следы свежие, пока не стемнело. Ульяна наотрез отказалась оставаться дома.— Я с вами! — её голос был твёрдым, звенел от напряжения. — Я не буду сидеть и ждать! Он там... один...

Ефим, взглянув в её глаза, полные отчаянной решимости, только кивнул. Спорить было бесполезно.

Тимошу со слезами на глазах оставили на попечение Вари. Мальчик всё понимал, цеплялся за юбку матери и шептал: «Мам, папка вернётся?». Ульяна поцеловала его, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.— Конечно, родной. Конечно, вернётся.

Она начала собирать с собой в узелок чистые льняные тряпицы для перевязки ран, настой водного перца ( вдруг кровь нужно будет остановить), хлеб, соленое сало (голодный ведь)...

Слёзы стояли в горле, перехватывая дыхание, когда она спустилась с крыльца и пошла к воротам. Там, ее ждали. Вооруженные топорами мужики отводили взгляды, молчали. Она устроилась на телеге рядом со старостой. И кивнула головой.

Отряд из десяти мужиков и одной женщины выехал из деревни.

Лес встретил их глухой, тревожной тишиной. Не было слышно ни птиц, ни обычного шума ветра в кронах. Воздух был густым, влажным и холодным, пах прелой листвой и талым снегом.

Ульяна молилась всем Богам, умоляя их спасти Матвея. Она прижималась щекой к его шерстяному шарфу, (сама его связала ещё прошлой зимой) вздыхала его запах, смесь железа, дыма и чего-то еще неуловимо родного, который сводил её с ума. Она вдыхала его, пытаясь успокоить часто бьющиеся сердца: свое и их будущего ребёнка.

— Здесь! — скомандовал Ефим, когда они углубились в чащу на пару вёрст. — Дальше не проедем.

Мужики спешились. В руках у них появились факелы — крепкие лучины, закреплённые в жестяных конусах с просмолеными тряпками. Зачиркали кресала, разбрызгивая огненные искры. Наконец разгорелись факелы давая яркий, пляшущий свет.

Ульяна тоже слезла с телеги. Ноги в валенках сразу же утонули в рыхлом, мокром снегу. Взяв в одну руку горящий факел она сделала первый шаг.

Вскоре все выстроились в цепь. Расстояние между людьми было шагов десять.— Идём тихо, — проинструктировал Ефим. — Смотрите под ноги. И по сторонам. Сначала кричать. Потом слушать.

Ульяне досталось место с краю цепи. Лес обступил её со всех сторон. Это был уже не тот нарядный зимний лес. Весна брала своё: снег осел, стал ноздреватым и серым. Под ним хлюпала вода. Деревья стояли чёрные, мокрые, их ветви сплетались над головой в плотный, непроницаемый купол.

Она шла, спотыкаясь о скрытые под снегом корни. В одной руке она сжимала факел, в другой — узелок.

— Матвей! — её голос прозвучал жалко и тонко в этой могильной тишине. — Матвей!

Никто не ответил. Лес молчал.

Она сделала ещё несколько шагов и остановилась снова.— Матвей Фомич! Ты здесь? Отзовись!

Тишина.

Цепь двигалась медленно, словно огромная сороконожка, ползущая сквозь чащу. Мужики светили факелами понизу, ища следы борьбы или оброненные вещи.

Вдруг вся цепь замерла по сигналу Ефима. Наступила абсолютная тишина. Было слышно только тяжёлое дыхание людей и капанье воды с веток.

Ульяна затаила дыхание. Она вслушивалась в лес до боли в ушах.Тишина.

И тут... где-то далеко-далеко справа... ей показалось... или это ветер?

— Слышали? — прошептала она одними губами.

Ефим поднял руку, призывая к молчанию. Все замерли.

Снова тишина.

— Показалось, — буркнул кто-то из мужиков. — Ветер это.

Они двинулись дальше. Прошли ещё с полверсты. Лес становился всё гуще, всё непроходимее.

Ульяна снова остановилась. Отчаяние подкатывало к горлу горьким комом.— Матвей! — закричала она что есть сил, срывая голос. — Матвей!

Ребенок в животе вдруг повернулся и толкнул ее изнутри. Ульяна замерла.

Её крик эхом отразился от деревьев и затих вдали.

И вдруг... из глубины леса... донёсся звук.

Это был не крик. Это был стон. Тихий, едва различимый, но он прорвался сквозь тишину как игла.

Все снова замерли.

— Там! — выдохнула Ульяна, указывая дрожащей рукой в непроглядную тьму между двумя огромными елями. — Я слышала! Он там!

Ефим решительно кивнул:— Туда! Быстро! Мужики, вперёд!