Глава 11

Однажды, это было на следующей неделе, Скарлетт вернулась из госпиталя совершенно измотанная и очень сердитая. Все утро она провела на ногах и, конечно, устала, а раздражение объяснялось тем, что миссис Мерривезер резко ей выговорила – зачем сидела на койке у солдата, перевязывая ему руку. У дверей дома ее поджидали Питтипэт и Мелани, в лучших своих шляпках, готовые отправиться с еженедельными визитами. Рядом топталась и Присси с Уэйдом на руках. Скарлетт попросила освободить ее сегодня от визитов и поднялась к себе.

Когда последний звук отъехавшей коляски замер вдали и Скарлетт уверилась, что все семейство благополучно скрылось из вида, она скользнула в комнату Мелани и повернула ключ в замке. В строго прибранной, целомудренно чистенькой комнатке было тепло и покойно. Косые лучи послеполуденного солнца лежали на сверкающем полу, ярко высвечивая разноцветные пятна лоскутных ковриков. На белых стенах – ни ковров, ни картин, кроме одного угла, который Мелани приспособила для своих святынь. Там под склоненным знаменем Конфедерации висела сабля с золотым эфесом, которая служила отцу Мелли и Чарлза в Мексиканскую кампанию, та самая сабля, с которой Чарлз уходил на войну. Там же висела портупея Чарлза с револьвером в кобуре. А между саблей и револьвером был дагерротип самого Чарлза: он стоит в напряженной позе, прямой и гордый, в сером мундире, огромные темные глаза сияют из рамы, на губах робкая улыбка.

Скарлетт в сторону портрета даже и не взглянула, а сразу прошла к столику возле узкой кровати, где в ящичке розового дерева хранились письменные принадлежности. Оттуда она достала пачку писем, перевязанных голубой лентой, надписанных рукой Эшли и адресованных Мелани. Сверху находилось то, что пришло сегодня утром, его она и развернула.

Когда Скарлетт только начинала тайком читать эти письма, укоры совести были очень ощутимы, а пальцы так дрожали от страха разоблачения, что трудно было даже конверт открыть. Но чрезмерной щепетильностью она никогда не страдала, и постепенно, от частых повторений, это чувство и вовсе заглохло. Притупилась и боязнь, что все обнаружится. Временами мелькало еще: «А что, если мама узнает?» От этой мысли ее начинало слегка подташнивать. Ясно ведь, что для Эллен лучше увидеть свою дочь мертвой, чем узнать о таком ее бесчестном поступке. И поначалу это беспокоило Скарлетт, потому что она все еще хотела стать похожей на мать во всех отношениях. Но тяга к письмам Эшли была слишком сильна, и Скарлетт выбросила из головы мысль о матери. Именно в эти дни она овладела искусством избавления от неприятных мыслей. Она научилась говорить себе: «Сейчас я не стану забивать себе голову этим занудством. Подумаю об этом завтра». Когда же наступало завтра, тревожная мысль обыкновенно или не являлась вовсе, или, будучи отложена, как-то разжижалась, истончалась и утрачивала свою кажущуюся значимость. В общем, из-за писем Эшли она не слишком совестилась.

Мелани в отношении его писем была щедра, не скрытничала, прочитывала им с Питти вслух отрывки. Но та часть, которую она им не читала, заставляла Скарлетт так терзаться, что вот даже довела до тайного просматривания почты Мелани. Скарлетт желала понять, полюбил ли Эшли свою жену после свадьбы или только притворяется, что любит. Обращается ли он к ней с ласковыми словечками? В каких выражениях он говорит о своих чувствах?

Скарлетт бережно расправила листки.

«Дорогая моя жена…» Она вздохнула с облегчением: он по-прежнему не называет Мелли «любимая» или «сердце мое».

«Дорогая моя жена, ты пишешь, что тебя тревожит, почему я скрываю от тебя свои истинные мысли, и спрашиваешь, чем я озабочен в эти дни…»

«Матерь Божья! – запаниковала Скарлетт. – Скрывает истинные мысли»! Она что же, может читать у него в душе? Или у меня? Неужели она подозревает, что мы с ним…» Листок задрожал в руках у Скарлетт, но следующие строчки ее успокоили.

«Дорогая моя супруга, если я что-то и скрываю от тебя, то потому лишь, что не хочу перекладывать свой груз на твои плечи, добавлять тебе забот: ты и так тревожишься за мое физическое здоровье, а тут еще и сумятица в мыслях. Но от тебя мне ничего не утаить: ты слишком хорошо меня знаешь. Не волнуйся: я не ранен, не болен, еды достаточно, случается иногда даже спать на кровати. Солдату больше и не полагается. Но откроюсь тебе, Мелани, на сердце у меня тяжело.

В эти летние ночи, когда весь лагерь уже спит, я лежу без сна, гляжу на звезды и спрашиваю себя снова и снова: «Почему ты здесь, Эшли Уилкс? Ради чего ты сражаешься?» Уж конечно, не ради почестей и славы. Война – это грязное дело, а я не люблю грязи. Я не солдат и не имею желания искать дутой славы под грохот пушек. И все же я здесь, я на войне – тот, кому Бог назначил быть прилежным созерцателем и добрым хозяином в сельской тиши. Да, Мелани, звук трубы не волнует мне кровь, и я отчетливо вижу, что мы были обмануты – обмануты собственной заносчивостью, обычным нашим южным высокомерием. Нас подвела вера в то, что один южанин стоит дюжины янки, что Король Хлопок может править миром. Нас подвели предрассудки и ненависть, пропитавшие речи высокопоставленных людей, которых мы чтим и уважаем. Эти расхожие слова мы слышали от них постоянно: «Король Хлопок, рабовладение, права штатов, проклятые янки».

И вот я лежу на своем одеяле, смотрю на звезды, спрашиваю себя, почему я здесь, прокручиваю все это в голове – янки, которых мы с детства приучены ненавидеть, хлопок, права штатов, негры – и понимаю, что не здесь нужно искать причину, из-за чего я сражаюсь.

Но я вижу «Двенадцать дубов», и лунный свет на белых колоннах, и совершенно неземной вид магнолий, раскрывающих свои цветы под луной, и мелкие розы, льнущие к боковой веранде, отчего там тенисто и прохладно даже в самый жаркий полдень… Я вижу свою мать, она сидит там за шитьем – привычная картинка моего детства. Я слышу, как негры возвращаются в сумерках с полей, они поют, усталые, проголодавшиеся, а дома готовят для них ужин, и скрипит колодезный ворот, ведро опускается в холодную глубину. И широкий вид окрест: дорога вьется по хлопковым полям, спускается к реке, клубится в сумерках туман из низины. Именно из-за этого я здесь – я ведь не хочу убивать и причинять страданий, я не гонюсь за славой и не питаю ненависти ни к кому. Может быть, это и есть патриотизм – любовь к дому, к родному краю. Но знаешь, Мелани, у меня это гораздо глубже. Потому что все то, что я назвал, – лишь символы того, ради чего я рискую жизнью, символы того мира, который я люблю. Я ведь сражаюсь за прежние дни, за прежний уклад жизни, бесконечно дорогой для меня, но, боюсь, ушедший навсегда, какой бы жребий нам ни выпал. Потому что, со щитом или на щите, мы все равно проиграем.

Если мы выиграем эту войну и получим страну нашей мечты – Королевство Хлопка, мы проиграем, потому что потеряем себя: мы станем другими людьми и забудем нашу прежнюю спокойную жизнь. Весь свет будет стучаться в наши двери и требовать хлопка, а мы станем диктовать цены. В таком случае, боюсь, мы сделаемся похожи на янки, чью погоню за деньгами, стяжательство и торгашеский дух мы сейчас презираем. Ну а если мы проиграем… Мелани, если мы проиграем!

Я не страшусь опасностей, ран и даже смерти, если уж она неминуема, но мне страшно подумать, что, когда война закончится, прошлого нам уже не вернуть. А я принадлежу прошлому. Я не принадлежу настоящему, этой сумасшедшей поре убийств, и едва ли смогу приспособиться к будущему, сколько бы ни старался. Да и ты тоже, моя дорогая, ибо мы с тобой одной крови. Не знаю, что принесет нам будущее, но оно не будет ни так прекрасно, как прошлое, ни хотя бы удовлетворительно.

Я лежу и смотрю на парней, что спят возле меня. И гадаю, размышляют ли о том же, например, близнецы, или Алекс, или Кейд. Интересно, понимают ли они, что сражаются за Дело, которое было проиграно в ту минуту, как раздался первый выстрел. Ведь, по существу, наше Дело – это наш образ жизни, а с ним уже покончено. Но думаю, что они не ломают себе голову над подобными вещами – счастливчики!

Совсем не этого я ожидал для нас, когда просил тебя выйти за меня замуж. Я думал, что наша жизнь потечет в «Двенадцати дубах», как было всегда – мирно, легко и неизменно. Мы похожи с тобой, Мелани, мы одинаково любим покой и тишину, и я видел перед нами ровную, без приключений, череду лет, заполненных чтением, музыкой, грезами. Но не это! Никак не это! Чтобы такое могло случиться со всеми нами – ломка уклада жизни, кровавая бойня, взрыв ненависти! Нет, Мелани, такой ценой нельзя платить ни за права штатов, ни за рабов, ни за хлопок. Нет такой вещи на свете, за которую стоило бы платить тем, что случилось с нами и что еще может случиться, потому, что если янки побьют нас, судьба наша будет ужасна. А они могут, родная моя, они очень даже могут нас побить.

Мне не следовало писать таких слов. Нельзя даже мысленно произносить их. Но ты спросила, что у меня на сердце, а там – страх поражения. Помнишь, на том барбекю, в день оглашения нашей помолвки, там был один человек, Батлер его имя, чарлстонец, судя по выговору, он тогда чуть не вызвал побоище своими замечаниями насчет невежественности южан? Так вот, он был прав. Вспомни, близнецы рвались пристрелить его за то, что он сказал, что у нас ничтожно мало заводов, фабрик, мастерских, верфей, арсеналов. Вспомни, он еще говорил, что флот янки способен закупорить наши гавани, чтобы мы не имели возможности вывозить хлопок. Он был прав. Мы пошли с ружьями времен Войны за независимость против новейших винтовок янки. А блокада очень скоро станет непроницаемой даже для медикаментов. Нам нужно было прислушаться к циникам типа Батлера, которые знают, что говорят, в отличие от государственных мужей, которые только и умеют, что болтать о высоких чувствах. По сути, он сказал, что южанам нечем воевать, кроме хлопка и спеси. От хлопка нашего теперь никакого проку, осталось лишь то, что он назвал спесью, а я называю небывалым, беспримерным мужеством…»

Скарлетт не стала дочитывать. Она сложила листки и сунула их обратно в конверт. Какая скучища! Устанешь читать. Вдобавок тон письма подействовал на нее угнетающе: все эти рассуждения о разгроме… В конце-то концов, она читает почту Мелани вовсе не для того, чтобы вникать в заумные и неинтересные идеи Эшли. Она наслушалась их довольно еще в те давно минувшие дни, когда он сидел вечерами на веранде в «Таре». Все, что она хотела знать, – это пишет ли он своей жене страстные письма. До сих пор не писал. Она прочла все письма в ящичке, все до единого, и ни в одном не было ничего такого, чего брат не мог бы написать сестре. Нежные, забавные, рассудительные – да, но никак не письма влюбленного. Сама-то Скарлетт наполучала в свое время столько пылких посланий, что просто не могла бы не распознать ноту подлинной страсти. Но этой нотки как раз и не было. И, как всегда после тайного чтения, ее охватило чувство радостного удовлетворения: она опять убедилась, что Эшли все еще любит ее. Всякий раз она усмехалась про себя: как это Мелли не видит, что муж не питает к ней ничего, кроме чисто дружеского расположения? Скорей всего, Мелани даже не замечает, что в письмах Эшли чего-то недостает, но ведь она не получала любовных писем от других мужчин, ей не с чем сравнивать.

«И вообще, дурацкие какие-то письма, – думала Скарлетт. – Вот если бы у меня был муж, то попробовал бы он разводить мне такие ля-ля! Он бы у меня узнал! Даже Чарли и то писал лучше».

Проворными пальчиками она отгибала уголки конвертов, взглядывая на даты, вспоминая содержание. Нет, не было там красочных описаний биваков и походов, как у Дарси Мида или у бедняги Далласа Маклюра в письмах к сестрам, мисс Фейт и Хоуп (все еще девицам!). Миды и Маклюры с гордостью читали эти письма всей округе, и Скарлетт втайне стыдилась, что у Мелани нет таких писем от Эшли, которые можно было бы почитать вслух в швейном кружке.

Такое впечатление, словно бы Эшли, когда пишет к Мелани, вообще знать не знает о войне. Как будто старается обвести их двоих магической чертой, отгородиться от времени, захлопнуть дверь для всего злободневного, что происходило после Форт-Самтера. Похоже, он хотел бы поверить, что никакой войны и нет вовсе. Он писал ей о любимых книгах и песнях, о старых друзьях и о тех городах, где побывал во время своего путешествия по Европе. Все письма сквозили жадной тоской по дому, по родным «Двенадцати дубам», страницу за страницей он исписывал, вспоминая охоту, долгие верховые прогулки по тихим лесным тропам под застывшими осенними звездами, бесконечные барбекю, пикники, рыбалку, лунные ночи и неизменное спокойное очарование своего старого дома.

Скарлетт подумала о словах в последнем письме: «Но не это! Никак не это!» – и они показались ей криком страдающей души перед лицом чего-то такого, что никак не могло случиться и все же случилось. Это озадачивало. Если он не страшится ни ран, ни смерти, тогда что же его так испугало? Не будучи искушенной в разгадывании сложных проблем, она пожала плечами.

«Война ему мешает, а он не хочет, чтобы ему мешали… Ему не нравится, когда нарушают его привычное… я, например. Он меня любил, но побоялся жениться, потому что… из страха, что я перевернула бы его жизнь. Нет, не то слово, он не побоялся. Эшли не трус. Какой же он трус, когда его упоминают в сводках, и полковник Слоун написал Мелани, как доблестно он повел людей в атаку. Уж если он на что-то решился, то нет и не может быть человека смелее и настойчивее его. Нет… Он сам по себе, он живет в своем выдуманном мире, а не среди нас и терпеть не может выходить наружу… Ой, да не знаю я, что же это такое! Если бы я раньше понимала в нем это, только это – одно единственное, он бы точно на мне женился!»

Она постояла еще немного, прижав письма к груди, вся в мыслях об Эшли. Ее чувство к нему ничуть не поблекло с тех пор, как она в него влюбилась. Все как в четырнадцать лет: то же самое волнение, что затопило ее с головой, заставив ее онеметь, когда она стояла на крыльце в «Таре», и он улыбнулся ей. Он подъехал, улыбнулся ей, и солнце светилось у него в волосах. Ее любовь так и осталась девчоночьим преклонением перед непостижимым, перед человеком, сотканным из другой материи, целиком состоящим из качеств, совершенно ей самой не свойственных, но – в нем – вызывающих восхищение. Он так и остался Прекрасным Принцем, а эта мечта и не просила ничего более, чем удостовериться в его любви, и не заходила дальше надежды на поцелуи.

Прочитывая его письма, она убеждалась, что он любит ее, Скарлетт, хоть и женат на Мелани, так чего еще и желать? Она по-прежнему была юной и чистой. Сумей тогда Чарлз затронуть хоть единую струну этой сильной и страстной натуры, то ее грезы об Эшли не ограничивались бы поцелуем. Но Чарлз был нелюбим, неловок и не искушен в близости. И те краткие лунные ночи не взволновали ее, не пробудили в ней женщину. С Чарлзом она не получила представления о том, какой может быть страсть или нежность, не говоря уж о подлинном слиянии тел и душ.

Вся эта страсть для нее означала только одно – рабское подчинение мужчине, когда его одолевает необъяснимый припадок безумия, которого женщине не дано ни понять, ни разделить. Болезненный и постыдный процесс, с неизбежностью ведущий к еще более болезненному процессу – рождению ребенка. Что в браке будет нечто подобное, для нее сюрпризом не явилось. Эллен внушала ей перед свадьбой, что замужество налагает на женщину некие особые обязанности, которые она должна исполнять стоически и с достоинством. А перешептывания других дам – уже когда она овдовела – только подтвердили правоту матери. И Скарлетт была рада, что разделалась и со страстью и с замужеством.

Да, с браком-то она разделалась, а вот с любовью – нет, потому что ее любовь к Эшли – это что-то совсем другое, ничего общего не имеющее со страстью или с браком, это что-то святое и прекрасное. От этого чувства захватывает дух, оно прорастает втихомолку, сквозь вынужденное молчание, питаясь воспоминаниями и надеждой.

Скарлетт вздохнула и перевязала аккуратно пачку писем, гадая в тысячный, наверное, раз, что же все-таки есть в Эшли, недоступное ее пониманию. Она попыталась привести свои мысли в систему, продумать задачу с самого начала и прийти хоть к какому-то мало-мальски продуманному решению, но решение не давалось ее прямому и ясному, чуждому комплексам уму.

Она положила письма обратно в ящичек и закрыла крышку. И нахмурилась, вернувшись вдруг мысленно к последней части только что читанного письма. К упоминанию о капитане Батлере. Странно, почему на Эшли произвели впечатление слова этого беспутного типа. Целый год прошел! А капитан Батлер, бесспорно, тип беспутный, настоящий мерзавец, притом что танцует он божественно. Только негодяй мог сказать такое о Конфедерации, как он тогда, на благотворительном базаре.

Она подошла к зеркалу, дотронулась пальчиками до гладких своих волос, поправила прическу, совершенно в том не нуждавшуюся. Настроение сразу поднялось – как всегда при виде своей беленькой кожи и зеленых быстрых глаз. Она улыбнулась, показав ямочки, и капитан Батлер тут же вылетел у нее из головы. Скарлетт была счастлива: она созерцала свое отражение и вспоминала, как нравились Эшли эти ее ямочки. Да, она была счастлива – юная, прелестная, еще раз уверившаяся в любви Эшли, и счастье ее не омрачалось от сознания того, что она любит чужого мужа и читает письма его жены. Она отперла дверь и с легким сердцем сошла вниз по сумеречной винтовой лестнице, напевая «Вот кончится война».