Глава 13

Подстрекаемый миссис Мерривезер, доктор Мид предпринял акцию в форме письма в газету, и, хотя он не называл имени Ретта Батлера, всем было ясно, кого он имеет в виду. Редактор, чувствуя, что за письмом стоит большая социальная драма, поместил его на второй странице своей газеты, в чем уже заключалось поразительное новшество, так как первые две страницы всегда отводились объявлениям касательно рабов, мулов, хозяйственного инвентаря, гробов, продажи и аренды домов, а также рекламе средств, вызывающих выкидыш, исцеляющих от бесплодия, дурных болезней и мужской слабости.

Доктор со своим письмом стал запевалой в негодующем хоре, что раздавался уже по всему Югу и был направлен против спекулянтов, взяточников, нечестных держателей правительственных заказов – словом, против тех, кто наживался на войне. Чарлстон к этому времени был уже практически полностью закупорен канонерками северян, а положение в Уилмингтоне, ставшем теперь главным портом осажденных, близилось к открытому скандалу. Город кишел спекулянтами. Имея наготове наличные, они скупали на корню весь груз с прибывающих судов и припрятывали его, чтобы поднять цены. А цены и без того скакали из месяца в месяц – при постоянно растущей нужде в самом необходимом. Гражданское население должно было или крутиться как-то, что говорится, без ничего, или платить спекулянтам бешеную цену. Больше всех страдали, естественно, бедные, но и людям среднего достатка приходилось туго. Вместе с ростом цен падали конфедератские деньги, а с обвалом курса этих бумажек возникла дикая страсть к предметам роскоши. Блокадные контрабандисты были уполномочены доставлять самое необходимое, а торговля дорогой чепухой разрешалась им в качестве побочной линии. Но теперь суда были так набиты дорогостоящими безделушками, что жизненно важным для Конфедерации вещам просто не оставалось места. И люди лихорадочно все скупали, все подряд, стремясь убежать от денег, которые сегодня еще что-то стоили, а завтра могли превратиться в прах.

Дело осложнялось еще и тем, что из Уилмингтона в Ричмонд вела только одна железнодорожная колея. В результате мука и бекон тысячами мешков и ящиков портились и червивели на запасных путях в ожидании транспортировки, зато спекулянты всегда имели возможность доставить к месту продажи свои вина, шелка и кофе не долее чем через двое суток после выгрузки в порту.

Тихонько подползавший слух стал теперь предметом открытого обсуждения – что капитан Батлер не только управляет своими четырьмя судами, продавая привезенное за неслыханные деньги, но и скупает карго других судов, придерживая товары с целью взвинтить цены. Говорили, что он возглавляет объединение с капиталом более миллиона долларов и штаб-квартирой в Уилмингтоне – для удобства скупки товаров прямо в доках. Что его корпорация имеет дюжины складов и в этом городе, и в Ричмонде, что склады ломятся от продуктов и одежды и все это хранится ради роста цен. Уже и военнослужащие, равно как гражданское население, остро ощущали нужду, и ропот против Батлера и его сотоварищей-спекулянтов становился все горше, все озлобленней.

«Во флоте осажденной Конфедерации есть много мужественных и храбрых людей, – гласило письмо доктора, – эти самоотверженные патриоты рискуют жизнью и состоянием ради того, чтобы Конфедерация сумела выжить. Их лелеют, как святыню, в своих сердцах все верные южане, и ни один не позавидует скудным деньгам, которые они выручают за свой риск. Это бескорыстные, благородные джентльмены, мы их почитаем, гордимся ими. Я говорю не о них.

Есть другие, есть негодяи, которые маскируют под мантией борцов с блокадой свои собственные эгоистические интересы, свою выгоду, и я призываю на их головы праведный гнев сражающегося народа, борющегося за самое справедливое Дело на земле, я призываю вас обрушить свое негодование на этих стервятников в человеческом обличье, которые везут атлас и кружева, в то время как люди здесь умирают из-за отсутствия хинина. Они грузят свои корабли чаем и винами, когда наши герои корчатся в муках без морфия. Во мне вызывают омерзение эти вампиры, сосущие кровь приверженцев Роберта Ли, – они испоганили самое понятие «борец с блокадой», и теперь оно отдает зловонием для каждого истинного патриота. Доколе мы будем терпеть среди нас этих шакалов в сверкающих сапогах, когда наши мальчики идут в атаку с босыми ногами? И мы будем терпеть этих выродков, с их шампанским и паштетами из гусиной печенки, когда наши солдаты мерзнут у походного костра и гложут заплесневелый бекон?

Я призываю каждого, кто верен Делу Конфедерации, выставить их вон».

Атланта прочла, поняла, что хотел сказать оракул, и, будучи верной Делу Конфедерации, поскорей выставила Ретта вон.

Из всех домов, где его принимали в 1862 году, дом мисс Питтипэт остался чуть не единственным, куда он был вхож и в 1863-м. И то, если б не Мелани, его, скорее всего, не приняли бы и здесь. Едва он появлялся в городе, тетя Питти лишалась чувств. Она знала прекрасно, что говорили ее друзья по поводу его визитов, но до сих пор не набралась храбрости сообщить капитану Батлеру, что ему здесь не рады. Всякий раз, как он приезжал в Атланту, она надувала свои пухлые губки и заявляла девушкам, что сама встретит его у дверей и даст ему от ворот поворот. И всякий раз, как он оказывался у дверей – с маленьким свертком в руке и с комплиментами ее красоте и обаянию на устах, – она сникала.

– Прямо не знаю, что и делать, – жаловалась тетушка. – Он только взглянет на меня, и я… я вся обмираю. Что будет, если я ему скажу? Все же он заработал такую дурную репутацию. А вдруг он меня ударит? Или… или… Ох, господи, если бы Чарли был жив! Скарлетт, это ты – ты должна сказать ему, чтоб он перестал у нас бывать, и сказать в очень тактичной форме. Мне кажется, ты поощряешь его, весь город говорит, а если еще твоя матушка узнает? Вот что она мне тогда скажет? Мелли, а ты должна прекратить свои любезности к нему, держись холодно и отчужденно, он поймет. Ох, Мелли, как ты думаешь, может, мне лучше написать записку Генри, попросить объясниться с капитаном Батлером?

– По-моему, не стоит, – отвечала Мелани. – И я тоже не стану ему грубить. Люди совсем из-за него голову потеряли, переполошились, как куры. Я уверена, все эти гадости, которые про него говорят миссис Мерривезер и доктор Мид, не имеют к нему никакого отношения. Он не стал бы прятать продукты от голодающих. Ну как же, он даже передал мне сто долларов для сирот! Он такой же верный патриот, как любой из нас, просто он слишком горд, чтобы защищаться от нападок. Вы же знаете, как упрямы бывают мужчины, когда их злят.

Но тетя Питти ничего не знала о мужчинах – ни о разозленных и ни о каких других. Ей оставалось только беспомощно всплескивать маленькими круглыми ручонками. Что же до Скарлетт, то она давно уже притерпелась к тому, что Мелли имеет обыкновение находить хорошее в любом человеке. Мелли дурочка, и с этим уж ничего не поделаешь.

Скарлетт знала, что Ретт никакой не патриот, но ее это нисколько не трогало – хоть она скорее бы умерла, чем созналась в этом. Маленькие подарки, которые он привозил ей из Нассау, всякие штучки, которые леди может принять не выходя за рамки приличий, – это да, это имело для нее очень большое значение. При такой дороговизне, где, скажите на милость, могла бы она раздобыть булавки, конфеты, шпильки, если б отказала ему от дома? Нет, проще переложить ответственность на тетю Питти: в конце-то концов, она хозяйка дома, она старшая в семье и авторитет в вопросах морали. Скарлетт знала, что в городе сплетничают по поводу визитов Ретта и на ее счет тоже; но при этом ей отлично было известно, что в глазах всей Атланты Мелани являет собой образец совершенства и не может совершить ничего дурного. То есть, если Мелани защищает Ретта, значит, его визиты еще совместимы с респектабельностью.

И все-таки жизнь была бы приятнее, если бы Ретт отрекся от своей ереси. Скарлетт тогда не пришлось бы мучиться от неловкости при виде того, как люди демонстративно его отсекают, когда она идет с ним по Персиковой улице. И она принималась его журить:

– Даже если вы действительно так думаете, зачем оповещать об этом всех? Думайте себе что угодно, только рта не раскрывайте, вот увидите – будет гораздо лучше.

– Вот, значит, какова ваша система, зеленоглазая вы моя притворщица. Эх, Скарлетт, Скарлетт! А я ждал, что вы будете вести себя смелее. Мне казалось, ирландцы что думают, то и говорят и себя в обиду не дают. Скажите честно, вам не надоело играть в молчанку? Не подмывает иногда выпалить все, что накопилось?

– Н-ну… Да, – неохотно признала Скарлетт. – Жуткая тоска берет, когда они все говорят и говорят об этом своем Деле – целыми днями напролет. Но упаси меня боже допустить, чтобы кто-нибудь узнал – все тотчас прекратят со мной разговаривать и никто из мальчиков не станет со мной танцевать!

– Ах да, ведь нужно еще иметь с кем танцевать, как же без этого. Хорошо, я восхищаюсь вашим самоконтролем, но мне такое, пожалуй, не по силам. И я не могу кутаться в одежды романтики и пламенной любви к Родине – пусть это и удобно. Тупых патриотов и без меня хватает. Они готовы рисковать всем, что имеют, до последнего цента, а из войны выйдут нищими. Я им не нужен – ни побивать рекорды патриотического рвения, ни полнить ряды голодранцев. Пусть уж сами сияют в ореоле славы. Они этого заслуживают – я говорю совершенно искренне, ну и… ореол этот им носить с год примерно, не более того.

– Какой вы противный! Зачем намекать на подобные вещи, когда вам отлично известно, что Англия и Франция вот-вот выступят на нашей стороне и…

– Да что вы говорите, Скарлетт! Вы, должно быть, читаете газеты. Я удивлен. Никогда больше так не делайте. Это не на пользу женскому уму. К вашему сведению, я был в Англии, и месяца не прошло, и скажу вам следующее: Англия никогда не выступит на нашей стороне. Англия не ставит на проигрыш. Потому она и Англия. А кроме того, эта толстуха, что сидит у них на троне, – душа богобоязненная и рабовладения не одобряет. Пусть английские ткачи голодают, потому что не получают нашего хлопка, но выступить в поддержку рабовладельцев – никогда, ни за что на свете! А Франция… Эта их жалкая подделка под Наполеона слишком увлечена внедрением французов в Мексику. Им не до нас. По чести, он рад этой нашей войне: у нас руки связаны, и мы не можем турнуть его войска из Мексики… Нет, Скарлетт, мысль о помощи из-за границы – это всего лишь газетное изобретение с целью поднять моральный дух южан. Конфедерация обречена. Она живет сейчас, как верблюд, за счет своего горба. Но даже самый громадный горб не может быть неистощим. Я даю себе еще примерно полгода, а потом все. Потом ходить через блокаду будет слишком рискованно. Продам свои суда какому-нибудь дураку англичанину, который сочтет, что сумеет на них проскальзывать. Но так или иначе, а меня это больше не беспокоит. Я сделал достаточно денег, они у меня в английских банках, причем в золоте. А эти ничего не стоящие бумажки – не для меня.

Он всегда говорил очень убедительно. Другие люди могли бы назвать эти откровения предательством, но для Скарлетт они полны были здравого смысла и соответствовали истинному положению дел. Она понимала, что воспринимать их так ни в коем случае нельзя, что она должна быть шокирована, должна вознегодовать. Ничего подобного она в себе не чувствовала, но считала необходимым хотя бы сделать вид. Это, по ее мнению, прибавит ей респектабельности. Настоящая леди обязана его осудить.

– Я вижу, что доктор Мид был прав в отношении вас. Единственный способ для вас восстановить свое положение в обществе – это записаться в армию, продав предварительно корабли. Ведь вы воспитанник Вест-Пойнта, вам…

– Вы заговорили в точности как баптистский проповедник, произносящий речь для рекрутов. А предположим, я не хочу ничего восстанавливать? С какой стати мне сражаться ради системы, которая меня отвергла? С удовольствием посмотрю, как ее сотрут с лица земли.

– Ничего не знаю ни о какой системе, – рассердилась Скарлетт.

– Разве? А ведь вы часть ее, как и я был когда-то. Готов ставить что угодно, что вам она нравится ничуть не больше, чем мне. Знаете, почему я считаюсь черной овцой в семействе Батлер? По одной-единственной причине: я не смог приспособиться к Чарлстону. А Чарлстон – это и есть Юг, самая его суть. Интересно, неужели вы еще не осознали, какая это тоска? Делать массу вещей только потому, что так заведено. И ни в коем случае не делать такое же громадное количество вещей, совершенно безобидных, – по той же самой причине. Масса вещей раздражает меня до крайности своей бессмысленностью. То, что я не женился на юной леди, о чем вы, вероятно, наслышаны, было просто последней каплей. И что – я должен жениться на тупой дуре из-за того лишь, что несчастная случайность помешала мне доставить ее домой до темноты? И с какой стати я должен подставлять свой лоб ее обезумевшему брату, когда я стреляю лучше? Если б я был джентльменом, то, конечно, я бы дал ему пристрелить меня и тем самым смыл пятно позора с родового герба Батлеров. Но… Мне нравится жить. И поэтому я остался жив и неплохо провожу время… А когда я думаю о своем брате, живущем среди священных коров Чарлстона и весьма их почитающем, когда я вспоминаю его нудную, тяжеловесную жену, его балы в День святой Цецилии и бесконечные рисовые плантации – я понимаю, что вознагражден сполна за то, что порвал со всей этой системой. Знаете, Скарлетт, наш южный образ жизни – такая же седая древность, как феодальная система Средневековья. Чудо еще, что он продержался так долго. Он должен уйти – и вот теперь уходит. И вы ждете от меня, чтобы я внимал ораторам типа доктора Мида, которые твердят мне, что наше Дело – святое и правое? Думаете, меня до такой степени возбудит барабанная дробь, что я схвачу мушкет и кинусь в Виргинию проливать кровь за вояку Роберта? Каким же дураком вы меня считаете? Целовать прут, которым меня высекли, не в моем характере. Мы с Югом теперь в расчете. Когда-то Юг выбросил меня за порог подыхать с голоду. Но я не голодал. Я сделал достаточно денег на агонии Юга, чтобы компенсировать потерянное по праву рождения.

– По-моему, вы гадкий и корыстный, вы только и гонитесь за выгодой, – сказала Скарлетт, но как-то автоматически.

Значительная часть того, что он говорил, пролетела у нее мимо ушей, как бывало при любой беседе, не касающейся ее лично. Но кое-что не лишено было смысла. Действительно, жизнь среди почтенных людей сопряжена с такой кучей всяких глупостей! Прикидываешься, что твое сердце в могиле, а ведь это совсем не так. А вспомнить только, как все были потрясены, когда она пошла танцевать на том базаре. А возмущенно поднятые брови всякий раз, как она сделает или скажет что-нибудь, хоть чуточку отличающееся от того, что делают и говорят другие молодые женщины! И тем не менее все в ней протестовало против его нападок на те обычаи, которые ужасно ее раздражали. Слишком долго жила она среди людей, привыкших к вежливому притворству, чтобы не всполошиться, услышав, как кто-то облекает в слова ее собственные мысли.

– Я корыстный? Нет, скорее расчетливый и дальновидный. Впрочем, возможно, это синонимы корысти. По крайней мере, так это называется для людей, моей дальновидностью не обладающих. Любой верноподданный конфедерат, имевший в 1861 году тысячу долларов наличными, мог бы сделать то же, что я, но очень немногие достаточно расчетливы, чтобы использовать подвернувшуюся возможность. Вот вам пример: сразу после падения Форт-Самтера и до того, как установилась блокада, я закупил по бросовым ценам большую партию хлопка – несколько тысяч кип по пятьсот фунтов – и переправил все в Англию. Там этот хлопок и лежит до сих пор, в пакгаузах Ливерпуля. Я его не продавал: жду, пока английских фабрикантов не прижмет до такой степени, что они дадут мне любую цену, какую я запрошу. Не удивлюсь, если получу доллар за фунт.

– И получите, обязательно получите – когда слоны начнут на деревьях гнезда вить.

– Полагаю, что получу. Хлопок уже идет по семьдесят два цента фунт. К концу войны я буду богатым человеком, Скарлетт, так как был дальновидным – пардон, корыстным и расчетливым. Я уже говорил вам однажды, что существует два благоприятных периода, чтобы сделать большие деньги: первый – при созидании страны, второй – при ее крушении. В первом случае деньги спокойные, медленные, во втором – бешеные. Попомните мои слова, Скарлетт: может настать день, когда они вам пригодятся.

– Добрый совет я ценю очень высоко, – сказала Скарлетт со всем сарказмом, на какой была способна. – Но ваш совет мне не нужен. Вы думаете, мой отец нищий? У него достаточно средств, чтобы я никогда ни в чем не нуждалась. А кроме того, я владею собственностью Чарлза.

– Насколько я могу себе представить, французские аристократы рассуждали практически так же – до того самого момента, пока не пришлось забираться в телеги и бежать в чем были.

Ретт частенько обращал внимание Скарлетт на неуместность ее траурных одежд, раз уж она участвует во всех светских затеях. Он любил яркие, светлые тона, а ее похоронные платья с длиннейшей креповой вуалью, свисающей со шляпки до самого подола, казались ему нелепыми и смешными, но в то же время и огорчали его. Но она цеплялась за эти свои мрачные черные платья и вуали, понимая, что если она сменит цвет, не выждав положенных нескольких лет, то город загудит на ее счет гораздо громче, чем сейчас. И маме что сказать? Как ей-то объяснить?

Ретт прямо говорил, что в этой вуали она смотрится как ворона, а черные платья добавляют ей десять лет. Столь негалантные утверждения заставляли ее лететь к зеркалу: неужели это правда, неужели ей можно дать все двадцать восемь вместо восемнадцати? А он все язвил:

– Я думал, у вас больше гордости и вы не станете прилагать столько стараний, чтобы быть похожей на миссис Мерривезер. И разве сообразуется с хорошим вкусом эта вуаль для демонстрации горя, которого, я уверен, вы не испытываете? Предлагаю пари: не пройдет и двух месяцев, как я добьюсь, что вы снимете этот ваш капор с вуалью и наденете на головку какое-нибудь парижское творение!

– Нет, ни за что, и давайте не будем больше обсуждать эту тему, – ответила Скарлетт, раздосадованная тем, что он вспомнил Чарлза.

Ретт как раз собирался в Уилмингтон, в очередное далекое плавание; отбыл он с многозначительной ухмылкой.

А несколько недель спустя, сияющим летним утром он появился вновь, и в руке у него была яркая шляпная картонка. Убедившись, что Скарлетт в доме одна, он открыл перед ней эту картонку. Там, завернутая в папиросную бумагу, лежала шляпка. Это был шедевр, сказка, совершенство! Едва дотронувшись до нее, Скарлетт выдохнула: «Боже, какая красота!» Темно-зеленая тафта с муаром цвета очень светлого нефрита, ленты завязываются под подбородком, тоже светло-зеленые и шириной в ее ладонь. А вокруг полей, перевешиваясь через край, играли и пританцовывали самым дерзким образом завитки зеленого страусиного пера.

Ретт улыбался.

– Наденьте ее!

Скарлетт порхнула через комнату к зеркалу, надела шляпу, убрала назад волосы, так чтобы видны были сережки, и завязала ленты.

– Ну и как я вам? – пропела она, крутясь перед зеркалом и встряхивая головой, и перья шевелились и подрагивали в такт ее движениям. Но она и так знала, что выглядит потрясающе, – даже до того, как прочла подтверждение в его глазах. Да, она была неотразима, и на фоне муара ее глаза сверкали, как темные изумруды. – О Ретт, чья же это шляпка? Я ее куплю. Я отдам за нее все, что у меня есть, все, до последнего цента.

– Это ваша шляпка. Кто еще мог бы носить этот оттенок зеленого? Вам не кажется, что я отлично запомнил цвет ваших глаз?

– Что же, вы действительно подгоняли ее для меня?

– Да. Там этикетка на картонке «Рю де ля Пэ», если вам это что-нибудь говорит.

Но она знать не знала об этой парижской улице самых дорогих магазинов, ей это ничего не говорило, и вообще сейчас для нее ничто не имело значения: она просто смотрела на свое отражение и улыбалась себе, понимая, что она необыкновенно хороша в этой первой за два года настоящей, красивой шляпке. Она так изголодалась по красивым вещам, посмотреть – уже счастье, не то что потрогать. Да в такой-то шляпке чего только она не сумеет! А потом улыбка ее увяла.

– Вам разве не нравится?

– Что вы, это мечта, но… Меня зло берет от одной мысли, что придется закрыть эту прелестную зелень крепом и выкрасить перо в черное.

Он тут же оказался возле нее, проворные пальцы ловко развязали широкий бант у подбородка – и вот уже шляпа снова лежит в своей коробке.

– Что вы делаете! Вы же сказали, она моя!

– Но не для того, чтобы стать очередным траурным капором. Я найду другую прелестную даму с зелеными глазами, которая оценит мой вкус.

– О нет, ни за что! Я умру, если у меня ее не будет. О, Ретт, пожалуйста, ну не вредничайте. Пусть она будет моя!

– А вы превратите ее в пугало, подобно другим своим шляпам? Нет.

Она вцепилась в картонку. Эта чудесная вещь, что делает ее такой юной, задорной и привлекательной, – и вдруг будет отдана какой-то другой девице? О, никогда! Мелькнула мысль, в каком ужасе будут Питти и Мелани. А мама? Что скажет мама? Скарлетт даже вздрогнула. Но самолюбие пересилило.

– Я не стану ничего в ней менять. Обещаю. А теперь – вы позволите мне…

Иронически усмехнувшись, он отдал ей картонку и стал молча наблюдать, как она снова примеряет шляпку и всячески охорашивается.

– А сколько это стоит? – спросила она, внезапно встревожась. – У меня сейчас только пятьдесят долларов, но в будущем месяце…

– В конфедератских деньгах она стоила бы около двух тысяч долларов, – сообщил Ретт и опять усмехнулся при виде ее удрученной физиономии.

– О господи… Хорошо, предположим, я даю пятьдесят сейчас, а потом, когда получу…

– Мне не нужны деньги. Это подарок.

У Скарлетт открылся рот. В том, что касается мужских подарков, черта была проведена очень четко и аккуратно. «Конфеты и цветы, дорогая, – не уставала твердить Эллен. – Допустимы книга стихов, альбом или флакончик духов, но это и все, что леди может принять в подарок от джентльмена. Никогда ничего дорогостоящего, даже от жениха. И ни в коем случае никаких украшений, вообще ничего такого, что носят на себе или при себе, хотя бы перчатки или платки. Стоит только раз принять подобный подарок, и мужчины будут знать, что ты не леди, и начнут предпринимать всякие вольности».

И как быть? Скарлетт в растерянности взглянула на свое отражение, потом – в непроницаемое лицо Ретта Батлера. «У меня язык не повернется сказать, что я не принимаю подарка. Это чудо что такое! Уж лучше, наверное… Лучше пусть предпримет какую-нибудь вольность, если только очень маленькую, конечно». Она ужаснулась своим мыслям и густо покраснела.

– Я все-таки… Я отдам вам пятьдесят долларов…

– А я их выброшу в помойку. Или – о, еще лучше – закажу мессу за спасение вашей души. Уверен, вашей душе пригодятся несколько хороших месс.

Она невольно засмеялась, и смеющееся отражение под зелеными полями немедленно все решило за нее.

– И что же вы намерены со мной сотворить?

– Я буду искушать вас прельстительными дарами, пока все ваши девчоночьи идеалы не покажутся вам полным хламом, и тогда вы целиком будете зависеть от моей милости, – сообщил он и вдруг добавил, кого-то изображая: – «От джентльменов – только конфеты и цветы, дорогуша!»

Она закатилась смехом:

– Вы хитрый и черный сердцем негодяй, вот вы кто, Ретт Батлер. Вы прекрасно понимаете, что эта шляпка слишком хороша, чтобы от нее можно было отказаться.

Глаза выдавали его – он насмехался над ней, хоть и отдавал должное ее красоте.

– Да ведь вы всегда можете сказать мисс Питти, что дали мне лоскут тафты и набросали фасон, а я за это вытянул из вас пятьдесят долларов.

– Нет. Я скажу, что сто долларов, а она растрезвонит по всему городу, все позеленеют от зависти и будут толковать о моей расточительности. Но послушайте, Ретт, больше не делайте мне таких дорогих подарков. Это ужасно мило с вашей стороны, вы были так добры, но я правда не смогу принять от вас больше ничего.

– Правда? Хорошо же, тогда я буду привозить вам презенты до тех пор, пока это доставляет мне удовольствие и пока мне попадаются на глаза вещицы, которые могут сделать вас еще прелестнее. Я привезу вам темно-зеленый муар на платье, в тон этой шляпе. И предупреждаю: я вовсе не милый и это не от доброты. Я искушаю вас шляпками и побрякушками и веду вас в пропасть. Запомните навсегда: я ничего не делаю просто так и ничего никому не даю, если не ожидаю получить чего-то взамен. И всегда получаю сполна.

Его черные глаза неотступно следили за ее лицом; теперь они остановились на ее губах. Скарлетт опустила ресницы. Волнение переполняло ее. Вот сейчас, сейчас он сделает вольность, как и предвидела Эллен. Он собирается поцеловать ее, во всяком случае попытается, а она не может привести в порядок смятенные мысли и ответить ему как должно. Если она отвернется, он может просто сдернуть шляпку у нее с головы и отдать другой девушке. С другой стороны, если позволить ему целомудренно клюнуть ее в щечку, один разочек, то, может быть, он будет привозить ей и другие миленькие подарки – в надежде на новый поцелуй. Мужчины придают такое значение поцелуям, один бог знает почему. И сплошь и рядом после одного поцелуя они совершенно сходят с ума от любви и такое вытворяют – настоящий спектакль, при условии, конечно, что девушка умно себя ведет и не разбрасывается своими поцелуями после того, первого раза. Вот будет здорово, если Ретт Батлер влюбится в нее, признается и станет вымаливать поцелуй или улыбку! Да, она позволит ему один поцелуй.

Но он не сделал попытки поцеловать ее, не шевельнулся даже. Она послала ему долгий взгляд из-под ресниц и замурлыкала, чтобы его приободрить:

– Значит, вы всегда получаете сполна, да? И что же вы думаете получить от меня?

– Там видно будет.

– Ну, если вы думаете, что я выйду за вас, чтобы оплатить шляпку, то этому не бывать, – дерзко заявила она и кокетливо повела головкой, всколыхнув перо.

Под узкой полоской усов сверкнули белые зубы.

– Мадам, вы себе льстите. Я не хочу жениться на вас – и ни на ком другом. Я не из тех, кто женится.

– Вот как! – воскликнула она, будучи застигнута врасплох и теперь-то уж определенно понимая, что он готов совершать вольности. – И целоваться с вами я тоже не намерена.

– А зачем тогда вы так смешно выпячиваете губки?

– О! – Она бросила взгляд в зеркало и увидела, что ее алые губки и правда сложены как для поцелуя. – О! – крикнула она еще раз, давая волю своему нраву, и даже ногой топнула. – Вы самый… самая отталкивающая личность из всех, кого я встречала, не попадайтесь мне больше на глаза!

– Ну, если вы действительно испытываете ко мне такие чувства, то вам следовало бы топнуть ногой по шляпке. Бог мой, сколько в вас страсти! И вам очень идет сердиться, но вы, вероятно, в курсе. Ну, Скарлетт, давайте же, растопчите шляпку и покажите мне, во что вы ставите меня и мои презенты.

– Не смейте прикасаться к шляпке!

Скарлетт обеими руками схватилась за бант и отступила от него. Он подошел, тихо посмеиваясь, и взял ее руки в свои.

– Ох, Скарлетт, вы такая еще юная, у меня сердце сжимается. Хорошо, я поцелую вас, раз вы, по всей видимости, этого ждете. – Он осторожно склонился, и его усы чуть кольнули ей щеку. – А теперь не кажется ли вам, что вы должны дать мне пощечину, чтобы соблюсти приличия?

Она метнула в него гневный взгляд, но увидела в темных глубинах его глаз таких веселых чертиков, что неожиданно для себя рассмеялась. Как же он ее бесит! Если он не хочет на ней жениться, не хочет даже поцеловать ее, то чего же тогда он хочет? И если он не влюблен, то почему бывает так часто и привозит подарки?

– Вот так уже лучше, – сказал он. – А вообще-то, вы знаете, Скарлетт, я оказываю на вас дурное воздействие. Обладай вы хоть капелькой здравого смысла, вы бы давно прогнали меня с глаз долой – если бы сумели. От меня очень трудно отделаться. Но я сильно на вас повлиял.

– Разве?

– А вы сами не видите? С момента нашей встречи на том благотворительном базаре вы делаете карьеру, в высшей степени шокирующую, и винить следует в основном меня. Кто подбил вас танцевать? Кто вынудил вас признать, что наше овеянное славой Дело вовсе не святое и не победоносное? Кто подстрекал вас согласиться, что одни дураки идут на смерть ради высоких слов? Кто способствовал тому, чтобы старые дамы получили вволю пищи для сплетен? Кто помог вам так быстро выйти из долголетнего траура? И кто, наконец, ввел вас в соблазн принять подарок, какой леди не может принять и остаться при этом леди?

– Вы себе льстите, капитан Батлер. Ничего особенно скандального я не совершала, а то, о чем вы упомянули, я бы сделала в любом случае и без вашей помощи.

– Сомневаюсь. – Он покачал головой и вдруг погрустнел. – Вы бы так и оставались убитой горем вдовой Чарлза Гамильтона и прославились бы среди раненых своими добрыми деяниями. А случилось, однако…

Но она уже перестала его слушать: она опять увлеклась созерцанием своего нового облика, прикидывая, не надеть ли новую шляпку прямо сегодня после обеда и поехать так в госпиталь с цветами для идущих на поправку офицеров.

А между тем в его словах заключалась правда, которая как-то не приходила ей в голову. Она не поняла, что это Ретт Батлер открыл двери темницы ее вдовства и дал ей возможность опять царить среди незамужних девиц, хотя ее дни как юной прелестницы давно должны были стать прошлым. Не видела она и того, что под его влиянием уже очень далеко ушла от уроков Эллен. Перемены ведь совершались постепенно: можно пренебречь одной маленькой условностью, потом посмеяться над другой – ну и какая тут связь? И при чем здесь Ретт Батлер? Она не сознавала, что его поощрение заставило ее перешагнуть строжайшие материнские установления касательно приличий; трудные уроки, что значит быть настоящей леди, оказались позабыты.

Сейчас она знала только то, что шляпка идет ей необыкновенно, что дивная вещь не стоила ей ни пенни и что Ретт Батлер, должно быть, все же в нее влюблен, хоть и не признается. И она определенно вознамерилась найти способ вырвать у него это признание.

На следующий день Скарлетт стояла перед зеркалом с расческой в руке и с полным ртом шпилек: она пыталась соорудить прическу, которая, по словам Мейбл, только что побывавшей у мужа в Ричмонде, произвела фурор в столице. В готовом виде сооружение именовалось «Крысы, мыши и кошки» и было безумно трудно для исполнения. Волосы надо разделить прямым пробором и с каждой стороны уложить по три ряда локонов. Первый ряд – «кошки» – это крупные завитки, и с ними справиться относительно просто. С «крысами» сложнее, но тоже можно, а вот малютки «мышки» никак не даются в руки и выскальзывают из-под шпилек самым раздражающим образом. Тем не менее она твердо решила их усмирить, потому что к ужину ожидался Ретт, а он всегда обращал внимание на малейшие нововведения в одежде и прическе и делал соответствующие замечания.

И вот, когда она, отирая пот со лба, сражалась с упрямыми, пушистыми прядями, в нижнем холле раздался торопливый топот – значит, Мелани вернулась из госпиталя. Правда, Мелани обычно двигалась степенно, даже величаво, наподобие какой-нибудь вдовствующей герцогини, а тут вдруг летит вверх по лестнице через две ступеньки. Что-то не так. Скарлетт замерла, не донеся шпильку до волос, потом подошла к двери и распахнула ее. В комнату вбежала Мелани, вся красная, дрожащая и с таким видом, как бывает у ребенка, когда набедокурит и сам знает, что виноват. На щеках слезы, шляпка болтается на шее, кринолин ходуном ходит. Что-то она зажала в кулачке, и пахло от нее почему-то тяжелым духом дешевой парфюмерии.

– Ох, Скарлетт! – выдохнула она, закрыв за собой дверь и падая на постель. – Что, тетушка еще дома? Ушла? Слава тебе господи! Скарлетт, я так унижена, просто сейчас умру! Я на грани обморока, а дядя Питер, представляешь, грозится еще рассказать тете Питти!

– Что рассказать-то?

– Что я разговаривала с этой… мисс… миссис… – Мелани помахала платочком вокруг своего разгоряченного лица. – С той женщиной, красно-рыжей, с Красоткой Уотлинг!

– Ой, Мелли! – вскрикнула Скарлетт, потрясенная до такой степени, что только и могла таращиться во все глаза.

Красотка Уотлинг, та самая женщина, неестественно рыжая, которую Скарлетт увидела на улице в день приезда в Атланту, стала теперь едва ли не самой известной женщиной в городе. Проститутки следовали за солдатами, в Атланте их было полным-полно, но Красотка стояла особняком и как бы выше их всех, выделяясь своей пылающей пышной гривой и экстравагантными одеждами. Она редко появлялась в районе Персиковой улицы, но если появлялась, то респектабельные дамы спешили на другую сторону, стремясь по возможности быстрее отдалить и отделить себя от этой особы. А Мелани с ней разговаривала! Ничего удивительного, что дядя Питер прогневался.

– Если дойдет до тети Питти, мне конец! – рыдала Мелани. – Ты же знаешь, она расплачется и начнет жаловаться всем подряд, и я буду опозорена перед целым городом. Но тут нет моей вины! Не могла же убежать от нее – это было бы грубо. А мне ее стало жаль. По-твоему, я плохая, да?

Но Скарлетт не занимала этическая сторона дела. Подобно большинству чистых, хорошо воспитанных молодых женщин, она испытывала жгучее любопытство к проституткам.

– Чего она хотела? И что у нее за речь?

– О, с грамматикой у нее ужасно, но я видела, как она старалась, бедняжка! Я вышла из госпиталя, а дяди Питера с коляской не было, и я подумала, пройдусь-ка я до дому пешком. И вот, прохожу мимо двора Эмерсонов, а она там, прячется за забором. Еще слава богу, Эмерсоны в Мейконе! А она говорит: «Миссис Уилкс, пожалуйста, уделите мне минутку для разговора». Я все понимаю, мне надо было бежать во весь дух, но знаешь, Скарлетт, она смотрела так печально и… как будто умоляюще. И одета она была прилично – в черном платье и черной шляпке, и не накрашена, выглядела вполне достойно, только эти ее красные волосы. Да, и прежде чем я нашлась с ответом, она говорит: «Я знаю, мне не пристало подходить к вам, но я пыталась объясниться с этой старой павлинихой, миссис Элсинг, так она прогнала меня прочь от госпиталя».

– Она что, прямо так и назвала ее павлинихой? – переспросила довольная Скарлетт и рассмеялась.

– Не смейся. Тут ничего нет забавного. По-моему, эта мисс… эта женщина хотела что-то сделать для госпиталя – можешь себе такое вообразить? Она предложила приходить ухаживать за ранеными каждое утро. Конечно, миссис Элсинг чуть не умерла от подобной идеи и приказала ей выметаться из госпиталя. А она говорит: «Я тоже хочу что-то делать. Разве я не настоящая конфедератка, как и вы?» Знаешь, Скарлетт, я была прямо тронута ее желанием помочь. Не может быть, чтоб она была совсем испорчена, если хочет помогать Делу. Ты считаешь, это очень дурно – думать как я?

– Ой, да ради бога, Мелли, кого волнует, что ты там себе думаешь! Что она еще сказала?

– Она сказала, что наблюдала за дамами, которые ходят в госпиталь, и ей показалось, что у меня… что у меня доброе лицо, поэтому она меня и остановила. У нее были какие-то деньги, она хотела, чтобы я взяла их и употребила на нужды госпиталя, но не говорила ни единой душе, откуда они поступили. Говорит, миссис Элсинг ни за что не допустит, если узнает, что это за деньги. Слышишь? «Что это за деньги!» Вот тогда-то я и подумала, что сейчас грохнусь в обморок. Мне было очень не по себе, я только и хотела поскорее удрать, вот и сказала что-то идиотское, вроде: «Да, конечно, очень мило с вашей стороны». А она улыбнулась и говорит: «А с вашей стороны это очень по-христиански». И сунула мне в руку грязный носовой платок. Ух, чувствуешь, как духами несет? – Мелани разжала руку и показала завязанный узелком мужской носовой платок, запачканный и непереносимо надушенный; внутри лежали монеты. – Она меня благодарила и что-то сказала насчет того, что будет приносить мне деньги каждую неделю, но тут как раз подъехал дядя Питер и увидел меня! – Мелли залилась слезами и прижалась щекой к подушке. – А когда понял, кто это со мной, то… Скарлетт, представляешь, он накинулся на меня с криком! На меня никто, никогда в жизни не кричал. Он мне приказал: «Ты сейчас же, сей минут, сядешь в этот кипаж!» Я села, конечно, что мне еще оставалось делать, и он всю дорогу до дому пилил и ругал меня отчаянно, не давал ничего объяснить и обещал все рассказать тете Питти. Скарлетт, прошу, пойди вниз и упроси его не говорить ей. Может быть, он тебя послушает. Да ведь тетя будет сражена на месте, если узнает, что я хотя бы посмотрела этой женщине в лицо! Ты пойдешь?

– Да, пойду. Давай только посмотрим, сколько там денег. Чувствуется, что тяжелый.

Она развязала узелок, и на кровать выкатилась целая горсть золотых монет.

– Скарлетт! Да тут пятьдесят долларов! И в золоте! – разахалась Мелани, пересчитав блестящие кружочки. – Скажи, а как ты думаешь, это будет правильно, вернее, возможно ли вообще употребить такие деньги… таким способом добытые деньги – для мальчиков? Может быть, Господь поймет, что она хотела помочь, и простит, что они порочные? Как подумаешь, сколько разных нужд у госпиталя…

Скарлетт не слушала. Она смотрела на перепачканный платок и вскипала от унижения и злости. В уголке имелась монограмма с инициалами «Р.К. Б.». У нее в верхнем ящике комода лежал платок, в точности как этот. Не далее как вчера Ретт Батлер обернул им полевые цветы, которые они вместе нарвали. Она намеревалась отдать ему платок сегодня вечером, когда он придет к ужину.

Значит, Ретт водится с этой дрянью Уотлинг и дает ей деньги. Вот, значит, откуда поступил взнос в помощь госпиталю. Блокадное золото, ха. И после того, как он был у этой мерзкой особы, ему хватает наглости смотреть в лицо порядочной женщине. Подумать только – она поверила, что он ее любит! Вот доказательство, что этого никак не может быть.

Для Скарлетт падшие женщины и все, с ними связанное, было покрыто тайной и вызывало возмущение. Она знала: бывает, что мужчины покровительствуют таким женщинам, но с целью, которой истинные леди никогда не касаются в разговоре, а если и касаются, то шепотом и не прямо, а косвенным образом, прибегая к эвфемизмам. А посещать таких женщин, как она всегда считала, может только вульгарная чернь. До сего момента ей и в голову не приходило, что добропорядочные мужчины – то есть те, которых она встречала в добропорядочных домах и с которыми танцевала, – что они тоже могут делать подобные вещи. Перед ней открывалась совершенно неведомая сторона жизни; было о чем подумать – и ужаснуться. Может быть, все мужчины так поступают? И без того достаточно скверно, что они принуждают своих жен проходить через это непристойное действо, но домогаться низких женщин и платить им за предоставленное удобство! О, мужчины вообще отвратительны, а Ретт Батлер хуже всех!

Взять бы этот платок, швырнуть ему в лицо, указать на дверь и больше никогда, никогда с ним не разговаривать! Но ведь нельзя же. Никоим образом нельзя дать ему понять, что она хотя бы догадывается о существовании дурных женщин, тем более что он у них бывает. Леди себе такого не позволит. В душе у нее все клокотало. «Ух! Не будь я леди, уж я бы нашла что сказать этому проходимцу!»

Скомкав платок в руке, она пошла вниз, на кухню, поискать дядю Питера. У плиты она остановилась, бросила в огонь ненавистный платок и в бессильной ярости смотрела, как он горит.