Глава 9

Однажды утром – это было уже в середине лета – Скарлетт сидела надутая у окна своей спальни и обиженно наблюдала, как весело катит в лес вереница армейских повозок и городских экипажей. В колясках сидели девушки с сопровождающими их матронами. Процессия двигалась по Персиковой дороге в лес за зеленью для украшения благотворительного базара, который должен был состояться тем же вечером. Красная дорога уходила под тенистый свод ветвей, из-под копыт взлетали облачка пыли и плясали в луче солнца. В головной повозке сидели четыре толстых негра с топориками – нарубить веток и лиан, а задок телеги был уставлен корзинами со снедью, и там же лежала дюжина арбузов. Экипированные губной гармошкой и банджо черные молодцы оглашали окрестности вариацией на темы популярной песенки «Если ты веселый парень, в кавалерию давай!». А дальше струился пестрый поток: нахальные девицы в легких платьях, в платочках, перчатках и шляпках от солнца, да еще и при зонтиках; почтенные дамы, снисходительно улыбающиеся посреди обмена шутками и смеха, перелетающего от коляски к коляске; выписанные из госпиталей раненые тоже были втиснуты в экипажи, и девицы все извертелись в шумных проявлениях заботы о них; конные офицеры придерживали своих лошадей вровень с экипажами… Скрип колес, позвякивание шпор, золотой блеск галунов, мельтешение зонтиков и вееров, негритянская песня… Вся Атланта уезжала по Персиковой дороге. Они будут собирать цветы и зеленые ветки, они устроят пикник и разрежут арбузы. «Они все там будут – все, кроме меня», – растравляла себе душу Скарлетт.

Ее окликали, махали руками, и она улыбалась, здоровалась, махала в ответ, силясь попасть в тон. Но колючий комок, возникший в груди, медленно поднимался все выше, подкатил уже к горлу и вот-вот грозил пролиться слезами. Все едут на пикник, все, кроме нее. И все, кроме нее, поедут вечером на этот базар с танцами. То есть, конечно, все, кроме них с Питтипэт и Мелли и других невезучих, кто в трауре. Но Питтипэт и Мелани это не печалит. Им и в голову не придет туда рваться. Им даже и не хочется. Зато Скарлетт хочется. Просто ужасно!

Самая настоящая несправедливость. Она же работала спины не разгибая, наготовила всяких вещей для этого базара вдвое против любой другой девушки! Она вязала носки и детские чепчики, плела кружева ярдами, расписывала никчемные фарфоровые пустяки – вроде чашки для омовения усов! И вышивала флаг Конфедерации на диванных подушках – с полдюжины подушек! (Правда, звезды получились немного кособокие, некоторые почти круглые, зато у других по шесть, а то и по семь лучей. В общем, очень эффектно.) А вчера она совершенно вымоталась, украшая этот бывший манеж – да просто старый пыльный сарай! Там вдоль стен расставили киоски, и она развешивала желтые, зеленые, розовые занавески. Адова работа и никакой радости. И вообще: что за радость быть под надзором у Дамского госпитального комитета в лице миссис Мерривезер, миссис Элсинг и миссис Уайтинг?! Обращаются с тобой как с черной, можно подумать, что ты у них в рабстве. Да еще слушай вечное хвастовство: ах, каким успехом пользуются их дочки! И в довершение всех бед два волдыря на пальцах: обожглась, когда помогала Питти и кухарке печь пироги для лотереи.

И нате вам! Наработавшись, как распоследний негр в поле, она теперь должна из приличия отойти в тень, теперь, когда веселье только начинается! О нет, это несправедливо: покойный муж, орущий младенец, и она в стороне ото всех радостей жизни! Какой-то год назад, ну немного больше, она танцевала, носила светлые платья, не то что этот унылый траур, и была чуть ли не помолвлена с тремя мальчиками. Ведь ей всего семнадцать лет, и ноги сами просятся танцевать. Нет справедливости на свете! Вот она жизнь, течет мимо по жаркой летней дороге и уходит в прохладную лесную тень вместе со светлыми мундирами, пышными девичьими юбками, звоном шпор и бренчанием банджо. А она многих мужчин отлично знает – она выхаживала их в госпитале, и ей ужасно трудно сдерживать улыбку и помахивать эдак тихонечко, чтобы не получилось слишком приветливо. Но спрятать ямочки на щеках – это уж выше ее сил, и не может она сделать вид, что сердце ее в могиле, когда все совсем, совсем не так.

Кивки и помахивания оборвались внезапно и резко: в комнату вошла Питтипэт, как всегда задыхаясь после подъема по лестнице, и бесцеремонно отдернула ее от окна.

– Ты совсем забылась, милочка, как можно махать мужчинам из окна своей спальни! Прямо тебе говорю, Скарлетт, я потрясена. И что скажет твоя матушка?

– Да ведь никто не знает, что это моя спальня.

– Можно предположить, а это столь же дурно. Милочка моя, нельзя делать таких вещей. Люди станут говорить, что ты вертихвостка. К тому же миссис Мерривезер знает, что это твоя спальня.

– И она, конечно, всем разболтает, старая кошка!

– Ш-ш-ш, Скарлетт! Долли Мерривезер – моя лучшая подруга.

– Ну и что, все равно она старая, мерзкая… ох, простите меня, тетечка, не плачьте! Я забыла, что это окно моей спальни. Я больше не буду. Я просто хотела посмотреть, как они едут. Мне тоже хочется поехать.

– Душа моя!

– Да, мне хочется! Я устала сидеть взаперти!

– Скарлетт! Пообещай мне, что никогда больше не станешь говорить подобных вещей. Люди тебя осудят. Подумают, что у тебя нет должного уважения к памяти бедного Чарли…

– Ах, тетя, перестаньте же плакать!

– Ну вот, теперь я и тебя заставила прослезиться, – хнычущим голосом, хотя и не без удовлетворения, заметила Питти, роясь по карманам юбки в поисках носового платка.

Колючий комок, застрявший в горле у Скарлетт, все-таки пролился слезами, и она заплакала навзрыд, но не по бедному Чарли, как полагала тетя, а из-за того, что последние отголоски веселья замирали вдали. В комнату влетела Мелани – бровки домиком, в руке расческа, а роскошные волосы, обычно упрятанные безжалостно под сетку, распушились вокруг лица мелкими завитками и волной упали на плечи.

– Что случилось, родные мои?

– Чарли! – всхлипнула Питтипэт, уткнувшись носом в плечо Мелани и вдохновенно отдаваясь горю.

– Ох, – вздохнула Мелани, и губы у нее задрожали. Так всегда бывало при воспоминании о брате. – Мужайтесь, милые мои. Не надо плакать. О, Скарлетт!..

Скарлетт бросилась на кровать и рыдала теперь во весь голос, рыдала по своей утраченной юности и по всем радостям юности, в коих ей было отказано; рыдала с обидой и негодованием ребенка, который когда-то громким ревом мог добиться чего угодно, а сейчас понимает, что никакими слезами делу не поможешь. Она зарылась лицом в подушку и все плакала и колотила ногами по одеялу.

– Я все равно что умерла! – крикнула она с отчаянием.

Перед таким проявлением горя легкие слезы Питтипэт мгновенно высохли, а Мелани порхнула к постели – утешать Скарлетт.

– Ну, не плачь, родная! Старайся думать о том, как сильно любил тебя Чарли, и пусть хоть это тебя утешит. Старайся думать о милом своем малыше…

Оттого, что ее никто не понимает, Скарлетт разозлилась еще больше, ярость смешалась в ней с ощущением своей заброшенности, отстраненности от жизни и начисто лишила дара речи. Она чуть не задохнулась – к счастью, потому что если б она могла говорить, то выложила бы всю правду, причем в прямолинейной манере Джералда и в его же крепких выражениях. Мелани поглаживала ее по плечу, а Питтипэт принялась топтаться по комнате, опуская жалюзи.

– Не смейте этого делать! – Скарлетт подняла от подушки красное опухшее лицо. – Я еще не совсем умерла, чтобы опускать жалюзи. Хотя с таким же успехом могла бы и умереть! О-о, уйдите же, уйдите, оставьте меня одну!

Она опять бросилась лицом в подушки, а две дамы, стоявшие в растерянности над нею, посовещались шепотом и на цыпочках удалились. Скарлетт услышала, как они спускаются по ступеням и Мелани, понизив голос, увещевает тетку:

– Тетя Питти, я бы хотела, чтобы вы не говорили с ней о Чарлзе. Вы же видите, как это ее трогает. Бедняжка, она так странно смотрит в таких случаях, я чувствую, что она старается удержаться от слез. Ей и без того тяжело, нельзя нам добавлять ей горя.

В бессильной ярости Скарлетт пнула одеяло, пытаясь придумать, что бы такое сказать покрепче.

– Божьи подштанники! – выкрикнула она в конце концов и почувствовала некоторое облегчение.

Как она может, эта Мелани, быть вполне довольной, сидя дома и не зная никаких развлечений? Целый год носит траур по брату, а ведь ей всего восемнадцать лет! Мелани вроде бы не понимает или ей безразлично, что жизнь скачет мимо, как конь пришпоренный. «Ну, вообще-то она такая зануда, – думала Скарлетт, молотя кулачком подушку. – Она никогда не имела успеха, не то что я, она ведь ничего не потеряла, в отличие от меня, так о чем ей скучать? И… и, кроме того, у нее есть Эшли, а у меня… у меня нет никого!» И в новом приступе горя она опять залилась слезами.

Она так и просидела у себя весь день в угрюмой тоске, и вид потянувшихся из леса фургонов с ворохами сосновых лап, лиан и папоротника настроения не улучшил. Ей опять махали, счастливые, усталые, разомлевшие после пикника, она печально поднимала руку в ответ. Жизнь казалась безнадежной затеей и, уж конечно, не стоила того, чтобы жить.

Освобождение пришло в наименее ожидаемом облике: когда настал час послеобеденной дремоты, к дому подъехали миссис Мерривезер и миссис Элсинг. Пораженные неурочным визитом, Скарлетт, Мелани и Питтипэт быстренько приладили корсажи, затянули шнуровку, привели в порядок волосы и спустились в гостиную.

– У миссис Боннел дети подхватили корь, – отрывисто сообщила миссис Мерривезер, ясно показывая, что всю ответственность за подобное упущение она возлагает на миссис Боннел персонально.

– А девочек Маклюр вызвали в Виргинию, – проговорила умирающим голосом миссис Элсинг, томно обмахиваясь веером, словно ни это и ни что другое не имеет для нее особого значения. – Даллас Маклюр ранен.

– Какой ужас! – хором откликнулись дамы Гамильтон. – И что же бедный Даллас, он…

– Нет. Только в плечо, – быстро ответила миссис Мерривезер. – Но худшего времени для этого не подобрать. Девочкам придется ехать за ним. Господи боже, некогда нам тут рассиживаться, надо срочно в манеж, заканчивать с украшением. Питти, вы с Мелли понадобитесь нам сегодня вечером вместо миссис Боннел и девочек Маклюр.

– Долли, как же это, мы ведь не можем…

– Вот только никогда не говори мне «не можем», Питтипэт Гамильтон! – энергично потребовала миссис Мерривезер. – Ты нам нужна присмотреть за неграми с закусками. Это как раз то, что должна была делать миссис Боннел. А ты, Мелли, сядешь в киоск барышень Маклюр.

– Ох, но мы правда не можем. Бедный Чарли умер всего-то…

– Мне понятны ваши чувства, но нет такой жертвы, которая была бы чрезмерна ради нашего Дела, – мягко вмешалась миссис Элсинг, расставляя все по своим местам.

– Мы бы рады помочь, но разве у вас нет милых, хорошеньких девушек для киосков?

Миссис Мерривезер фыркнула с трубным звуком:

– Не понимаю, что творится с молодежью в наши дни! Никакого чувства долга. Эти девицы, которые еще без киосков, найдут кучу оправданий – больше, чем у вас наличности в кошельке! Но меня не одурачишь! Они просто хотят беспрепятственно крутиться с офицерами, вот и все! И боятся, что их новые платья никто не увидит из-за прилавка. Хотела бы я, чтобы этот контрабандист блокадный, как его там?..

– Капитан Батлер, – подсказала миссис Элсинг.

– Да, так пусть бы он привозил побольше снабжения для госпиталей и поменьше этих юбок торчащих да кружавчиков. Стоит мне сегодня вечером увидеть одно новое платье, и я пойму, что он приволок целых двадцать. Капитан Батлер! Хрм! Меня тошнит от его имени. Ну, все, Питти, у меня нет времени спорить. Ты должна там быть. Всякий поймет. Да никто тебя и не увидит, в задней-то комнате. И Мелли тоже не будет бросаться в глаза. Этим бедняжкам Маклюр киоск достался в самом конце и не самый лучший, так что тебя и не заметят.

– Я думаю, нам надо пойти, – сказала Скарлетт, все силы положив на то, чтобы скрыть свое нетерпеливое желание и удержать на лице простодушную серьезность. – Это самое меньшее, что мы можем сделать для госпиталя.

Дамы-патронессы даже не упоминали ее имени, и теперь они разом повернулись и устремили на нее пронзительный взор. Пусть и в крайней нужде, но они бы ни за что не попросили вдову, едва год как в трауре, появиться на людях в какой-либо общественной роли. Скарлетт выдержала взгляд. Они видели только широко открытые, ясные глаза на детской, наивной мордашке.

– Думаю, нам следует пойти, всем нам, и поспособствовать успеху. А мне, наверное, нужно побыть рядом с Мелли, в киоске, потому что… ну, потому что, мне кажется, так лучше для нас обеих, если мы будем там вдвоем. Ты так не считаешь, Мелли?

– Н-ну… – начала беспомощно Мелани.

Неслыханное дело – будучи в трауре, показаться на публике, в большом обществе. Конечно, она растерялась.

– Скарлетт права, – объявила миссис Мерривезер. Заметив признаки колебания, она поднялась и одернула свои пышные юбки на обручах. – Вы обе должны там быть. То есть вы все. И не принимайся снова за отговорки, Питти. Подумай, как нуждаются госпитали в деньгах на новые койки и лекарства. И я знаю, Чарли понравилось бы, что вы помогаете Делу, за которое он отдал жизнь.

– Ну что ж, – безвольно согласилась Питтипэт, как всегда подчиняясь более сильной личности. – Если ты полагаешь, что люди поймут правильно…

«Это слишком хорошо, просто чересчур, так здорово, а вдруг это все неправда?» – запело на все лады звенящее сердце Скарлетт, когда она поднырнула тихонько под разноцветную марлю киоска, предназначавшегося девочкам Маклюр. Она действительно оказалась на вечере! После года затворничества, после целого года траурного крепа, приглушенных голосов и дикой скуки – с ума сойти! – она на вечере, на самом настоящем вечере, на самом грандиозном приеме Атланты! Столько света, и будет музыка, и она насмотрится на чудесные наряды, в кружевах и оборочках, с которыми прорвался сквозь блокаду знаменитый капитан Батлер!

Скарлетт опустилась на низенький табурет за прилавком и окинула взглядом из конца в конец длинный зал, вплоть до сегодняшнего вечера бывший голым безобразным помещением для армейских учений. Как же должны были расстараться дамы, чтобы довести его до такой немыслимой красы! Наверное, во всей Атланте не осталось ни одного подсвечника и канделябра – все тут! И серебряные, разлапистые, чуть не с дюжиной рожков, и фарфоровые, с прелестными статуэтками, прилепившимися к основанию, и старинные медные поставцы, прямые и величавые – и все утыканы свечами каких угодно цветов и размеров. Оплывающие свечи издавали слабый аромат лавровишни, огни горели на ружейных полках вдоль всего зала, на длинных, разубранных цветами столах и даже на подоконниках, у раскрытых окон, и язычки пламени мерцали от легчайшего дуновения теплого летнего ветерка.

В середине манежа свисала с потолочных балок на ржавых цепях громадная, жуткого вида люстра – сейчас она полностью преобразилась, задрапированная плющом и диким виноградом, начавшим, правда, немного скукоживаться от жары. Голые стены укрылись за плетнем из соснового лапника, там и сям из больших, смолистых, терпко пахнущих веток устроены были укромные уголки для почтенных матрон. Лианы цеплялись за окна, завивались фестонами по стенам, наползали узорчатыми листьями на раскрашенную марлю киосков. И всюду среди зелени – флаги, флажки, вымпелы и полотнища: сверкающая звезда на красно-синем фоне.

Оформление площадки для музыкантов отличалось особым артистизмом. Она вообще была скрыта от глаз живой изгородью из зелени и собранных в грозди флажков. Надо полагать, все, что произрастало в горшках и кадках по домам целого города, – олеандр и гортензия, герань и слоновье ухо, – все, все перекочевало сюда на этот вечер, и даже четыре сокровища миссис Элсинг тоже были здесь – драгоценные ее фикусы каучуконосные встали почетным караулом по углам площадки.

Но все это было ничто в сравнении с другим концом зала, напротив эстрады: вот уж где дамы превзошли сами себя. На стене висели два больших портрета: президент Дэвис и Малыш Алек – земляк, собственность, можно сказать, Джорджии, вице-президент Конфедерации Стивенс. Над ними простиралось громаднейшее знамя, а ниже, на поместительном столе была сложена добыча, награбленная по садам Атланты: завалы из роз, белых, желтых, бархатисто-красных; пестрые вороха разноцветной настурции; горделиво торчащие невесть откуда шпаги золотых гладиолусов; а позади, высокие и прямые, задрали головы над всем остальным богатством флоры малиновые и кремовые мальвы. Посреди цветов горели свечи – словно пред алтарем.

На эту сцену взирали сверху лики двоих людей, наиболее почитаемых, но до такой степени между собой несхожих, что непонятно было даже, как это они ухитрились оказаться рядом, возвышаясь над столь значительным собранием. Дэвис – впалые щеки, холодные глаза и плотно сжатый рот аскета. И Стивенс – горящий взгляд глубоко посаженных глаз, энергичное лицо человека, знавшего в жизни только боль и страдание, но сумевшего восторжествовать над ними силою духа и внутреннего огня.

Пожилые дамы из комитета, на чьих плечах лежала вся ответственность за проведение вечера, вплывали с важностью, как корабли при полном парусном оснащении, поторапливали к киоскам запоздавших молодых леди и хихикающих девиц, после чего исчезали за дверью, ведущей в хозяйственные помещения, откуда будут поданы закуски и напитки. Просеменила за ними и тетя Питти.

Музыканты взобрались к себе на помост, улыбчивые, черные, толстощекие, уже лоснящиеся от пота, и немедленно принялись пиликать, пощипывать струны, бумкать в барабаны – настраивать и себя, и инструменты в предвкушении важного момента. Старый Леви, кучер миссис Мерривезер, руководивший оркестром на всех вечерах, балах и свадьбах еще со времен Мартасвилла, ударил в барабан, требуя внимания. За исключением дам, занятых благотворительным базаром, мало еще кто прибыл, но все глаза тотчас обратились к нему. И вот уже скрипки, контрабасы, аккордеоны, банджо и трещотки слились в согласную мелодию и начали медленно, негромко выводить «Лорену» – слишком медленно для танцев, но танцы будут потом, позже, когда опустеют киоски. От сладкой грусти этого вальса у Скарлетт замерло сердце… замерло – и вдруг понеслось неудержимо, сильными толчками.

Раз-два-три, раз-два-три, наклон-два-три, поворот, раз-два-три… Что за дивный вальс! Скарлетт приподняла руки, прикрыла глаза и полностью подчинилась ритму. Печальный напев, трагическая история утраченной любви Лорены, да еще вкупе с ее собственными переживаниями – и опять защипало в глазах, и комок подкатил к горлу.

Но тут, точно вызванные к жизни музыкой вальса, с темной, лунной улицы донеслись другие звуки: стук копыт и скрип колес, легкие всплески смеха и едкие голоса негров, затеявших перебранку за место для лошадей. Потом веселая суета на ступенях, свежие девичьи голоса на фоне басовых ноток эскорта, радостные возгласы приветствий, восторженный визг – это барышни завидели подруг, с которыми разлучились сегодня после обеда.

И внезапно зал ожил, пришел в движение. Оказалось, что тут полным-полно девушек, они порхали, как мотыльки, в своих светлых летучих одеяниях на широчайших обручах – кринолинах, из-под которых виднелись кружева панталончиков. Мелькали круглые беленькие плечики, нежные маленькие грудки легчайшим намеком поднимались над воланами лифа; кружевные накидки небрежно спадали с плеч; веера – расписные, расшитые блестками, из лебяжьего пуха и павлиньих перьев – болтались у запястий на тоненьких бархатных шнурочках. Брюнетки зачесывали волосы кверху от ушей и собирали в тяжелый шиньон, так что он немного оттягивал назад голову – горделиво и очень модно; златокудрые барышни позволяли завиткам резвиться у шейки, и длинные сережки покачивались, пританцовывали в такт локонам. Кружева и шелка, тесьма и ленты – все через блокаду и оттого еще более желанное и с большей гордостью носимое, потому что надеть такой наряд – значит лишний раз натянуть нос янки.

Не все цветы город принес к портретам вождей Конфедерации – самые нежные и самые душистые украшали девушек. Чайная роза в волосах за ушком, венок из жасмина и пунцовых розочек над каскадом кудрей, букетик, скромно притаившийся за атласным корсажем, – эти цветы еще до наступления ночи перейдут, как драгоценные трофеи, в нагрудные кармашки серых мундиров.

А мундиров было множество, причем на людях, которых Скарлетт видала и прежде – в больничных коридорах, на улицах и на учебном плацу. Но сегодня они как будто родились заново: мундиры такие отчищенные, отглаженные, ослепительно сияют пуговицы и двойное золотое шитье по вороту и по обшлагам. Красные, желтые, синие лампасы – знаки различия армейской службы – великолепно оттеняют серое сукно. Покачиваются взад-вперед алые с золотом концы кушаков, сверкают и бьют по начищенным до зеркального блеска сапогам сабли, звенят и тренькают шпоры… Красавцы, настоящие красавцы, молча восхищалась Скарлетт, и сердце ее переполнялось гордостью. Они окликали друг друга, здоровались, склонялись низко к ручкам почтенных дам. И все выглядели ужасно юными, даже в пушистых пшеничных усах или густых темных бакенбардах, все были так хороши собой, все такие разудалые, хоть и рука в лубке, а на обветренном, дочерна загорелом лбу – белая марлевая повязка. Некоторые были на костылях, и до чего же развоображались опекающие их девчонки – изо всех сил замедляют шаг и приноравливаются к их скачущей походке. И был один в такой затейливо-броской форме, что смотрелся в толпе подобно экзотической птице, а рядом с ним бледнели самые яркие девичьи наряды. То был луизианский зуав, маленький, темный, смеющийся, юркий, как обезьянка, с рукой на черной шелковой перевязи и обряженный в белые с синим, присборенные шаровары, кремовые гетры и коротенькую тесную красную курточку. Рене Пикар, ухажер Мейбл Мерривезер.

Должно быть, целый госпиталь явился сюда, во всяком случае, ходячие и, конечно, все, кого отпустили на побывку или по болезни, а еще все железнодорожники, почтовая, интендантская, медицинская службы в полном составе, отсюда и до самого Мейкона. Вот будут довольны дамы-патронессы! Госпитали соберут сегодня кучу денег.

На улице возникла какая-то суета, топот, барабанная дробь, восхищенные возгласы кучеров; потом звонкий голос трубы и командирский бас:

– Р-р-разойдись!

Узкая лестница задрожала от множества ног, и вот уже помещение заполнили два отряда – местной самообороны и ополчения. Они тоже были в форме, светлой, праздничной, они смеялись, пожимали руки друзьям, салютовали, кланялись. Местную самооборону, или, как ее именовали, «городскую гвардию», составляли в основном мальчики, счастливые уже тем, что можно поиграть в войну, и поклявшиеся в душе, что через год обязательно будут в действующей армии, если, конечно, война еще протянется. Кроме них, в «гвардии» числились белобородые старцы – надевая форму, они вроде бы приобщались к ратной славе сыновей. А в ополчении были по большей части мужчины в летах, пожилые, а то и старые, но попадались в изрядном количестве и люди, по годам вполне пригодные для фронта, – они держались не столь раскованно, как их старшие и младшие сотоварищи. Вокруг них уже пошел шепоток: а почему, собственно, они не в армии, не у генерала Ли?

И как это зал вместил столько народу? Он казался таким большим и просторным – всего-то несколько минут назад, а сейчас здесь стало тесно и душно, в воздухе висели ароматы теплой летней ночи, духов, одеколона, помады для волос, цветов, горящих свечей, к ним примешивался слабый, но все же ощутимый пыльный душок – от бесчисленных ног, топчущихся по дощатому полу манежа. За всеобщим гвалтом невозможно было разобрать слов стоящего рядом. Уловив пик радостно-возбужденного ожидания, старый Леви резко оборвал томную «Лорену», бахнул в барабан, и музыканты грянули во весь дух «Взвейся, флаг веселый».

Сотня голосов подхватила, запела, загорланила призывные слова, как боевой клич. Трубач из «гвардии» взобрался на площадку и включился в оркестр к началу припева. Высокий серебряный тон трубы проникал в самую душу, заставлял трепетать сердца – просто мороз по коже.

Перешли ко второму куплету, Скарлетт пела вместе со всеми и вдруг услышала, как за спиной взлетел ввысь чистый, пронзительно-искренний женский голос, сливающийся с серебряным звуком трубы. Она обернулась: Мелани стояла, сжав на груди руки и прикрыв глаза. На ресницах блестели слезинки. Когда музыка смолкла, Мелани достала платок и смущенно оправдалась перед Скарлетт:

– Знаешь, я так счастлива и так горда за наших солдат, что просто не могу удержаться от слез.

В глазах у нее горел глубокий внутренний огонь, сродни фанатичному, и простенькое ее личико, освещенное этим пламенем, вдруг стало прекрасно.

Такой же вид был в тот момент у всех женщин – слезы гордости на щеках, цветущих или увядших, улыбка на устах и глубокое жаркое пламя в глазах, когда они обращались в мыслях к своим мужчинам: девушка – к возлюбленному, жена – к мужу, мать – к сыну. Они все были прекрасны той ослепительной красотой, что преображает даже самую невзрачную женщину, когда она чувствует любовь, защиту и поддержку и воздает стократ любовью за любовь.

Они любили своих мужчин, верили в них, полагались на них до последнего вздоха. Разве может беда коснуться женщин, когда между ними и янки стоит их доблестное серое рыцарство?[8] Не было на свете таких мужчин со дня сотворения мира – таких сильных и отважных, галантных и нежных! И то Дело, за которое они борются, должно быть увенчано не чем иным, как полной и окончательной победой, ведь это Правое Дело! И они, женщины, дорожат своим Делом не меньше, чем своими мужчинами. Они служат ему верой и правдой, они только о нем и говорят и думают и даже видят во сне. Они принесут ему в жертву своих мужчин, если настанет нужда, и будут стойко и гордо нести свои потери, как мужчины – свои боевые знамена.

То был пик преданности и единения сердец, расцвет Конфедерации. До полной победы – рукой подать! Триумфальное шествие Джексона по долине Миссисипи и поражение янки в Семидневной битве у Ричмонда ясно это показали. Да и не могло быть иначе с такими полководцами, как Ли и Джексон. Еще одна победа, и янки на коленях будут молить о мире, а мужчины прискачут домой и обнимут своих любимых. Еще одна победа – и войне конец!

Да, конечно, есть пустые места за столом, и младенцы, которым не суждено увидеть отцов, и безымянные могилы в сухих долинах Виргинии и молчаливых горах Теннесси – но неужели это чрезмерная цена за Правое Дело? Да, трудно достать чай и сахар и шелка для дам, но это в конце-то концов можно превратить в шутку. Тем более что отчаянные блокадные контрабандисты провозят эти самые вещи буквально под носом у янки, и потому обладание такими в общем-то пустяками становится волнующим переживанием. Но скоро уже Рафаэль Семмз с Военным флотом Конфедерации разгонит эти, как их, канонерские лодки янки, и порты опять будут открыты. И Англия должна помочь конфедератам выиграть войну, потому что английские фабрики простаивают в ожидании хлопка с Юга. И естественно, британская аристократия сочувствует южанам, аристократы всегда будут держаться друг друга против каких-то там янки, охотников за деньгами.

Так что дамы шелестели шелками, улыбались, смотрели на дорогих своих мужчин, сердца их распирало от гордости. Они знали, что любовь, выхваченная из лап опасности и смерти, вдвойне сладка, ибо ей сопутствует странное, особенное возбуждение.

Вначале, когда Скарлетт только увидела такое скопление публики, у нее сердце заколотилось с непривычки: как же, оказаться вдруг на грандиозном вечере! Но постепенно до нее стало доходить, что они все тут охвачены пафосом, у всех такой выспренний вид… И радость начала меркнуть. Все женщины пылают неким чувством, а она – нет. Открытие подействовало угнетающе. Как-то получилось, что и зал перестал поражать красотой, и девицы не казались больше легкомысленными мотыльками. А уж доведенная до белого каления преданность Делу, ясно видимая на каждом лице, – это… нет, это, знаете ли, просто глупо!

От неожиданности Скарлетт громко прищелкнула языком и раскрыла рот: вот так раз! Только теперь она во внезапной вспышке озарения осознала, что вовсе не разделяет ни этой безумной гордости, ни желания пожертвовать собой, а заодно и всем, что имеешь, ради Дела. В ужасе она заметалась мыслями: «Нет, нет! Я не должна так думать, это неправильно, грешно!» Но заклинания не помогли – она уже уразумела, что Дело для нее ровно ничего не значит и что ей смертельно прискучило слушать, как другие говорят на эту тему, да еще с фанатичным блеском в очах. Ничего святого она лично в этом Деле не усматривала. Война – это не священная миссия, а преступное нарушение общественного порядка, которое бессмысленно губит людей, стоит кучу денег, и вдобавок из-за него красивых вещей не достать. Она поняла, что сыта по горло нескончаемым вязанием, скатыванием бинтов и щипанием корпии. От этого заусенцы на пальцах! И – ох, до чего же ей надоел госпиталь! Надоел, наскучил, опротивел! С этой тошнотворной гангренозной вонью, бесконечными стонами и пугающим видом близкой смерти.

Она огляделась украдкой: как бы кто не прочел этих ее изменнических, кощунственных мыслей. О, ну почему она воспринимает все это не так, как остальные? Они ведь действительно посвятили себя Делу, искренно, всей душой. Для них это и правда важно – то, что они говорят и делают. И если хоть кто-нибудь заподозрит, что она… Нет, нельзя допустить, чтобы кто-то узнал или догадался. Она должна и дальше изображать из себя горячую сторонницу Дела, которое ее ничуть не интересует. Должна играть роль вдовы офицера-конфедерата, похоронившей в земле свое сердце, мужественно справляющейся со своим горем и понимающей, что гибель мужа – это так, ничто, если жертва способствовала торжеству Дела.

Ох, ну почему она не такая, почему она в стороне от этих любящих, преданных женщин? Ничему и никому не могла бы она отдаться столь же самозабвенно, как они. Вот оно, оказывается, какое – чувство одиночества… Она ведь никогда прежде не сталкивалась с ним ни душевно, ни физически. Она попыталась было подавить свои неприятные мысли, но не позволило самоуважение – основа ее натуры. Ну а раз так, то, пока базар шел своим чередом, пока они с Мелани поджидали покупателей, голова у нее деятельно работала, подыскивая аргументы, чтобы оправдать самое себя, – подобная задача ей никогда не представлялась трудной.

Они просто дуры и истерички, носятся вечно с этим своим патриотизмом и Делом. И мужчины немногим лучше, только и твердят про насущные задачи и права штатов. А вот она, Скарлетт О’Хара Гамильтон, – она себе на уме. У нее-то есть голова на плечах и крепкий ирландский здравый смысл. Она не такая дура, чтобы поверить в это их Дело, но и не собирается выставлять себя на позор, открывая свои истинные чувства. У нее достаточно ума и практичности, чтобы разобраться с любой ситуацией, и незачем кому-то знать, что она на самом деле думает. Да-а, это был бы сюрприз всему базару! Потрясающе – забраться на площадку к музыкантам и заявить, что с войной пора кончать, чтобы все разъехались по домам растить свой хлопок, и опять были бы вечеринки, балы, кавалеры и уйма светло-зеленых платьев!

Самооправдание на какое-то время вернуло ей плавучесть, но зал все-таки вызывал отвращение. Киоск девочек Маклюр был и правда неприметен, не зря говорила миссис Мерривезер, в их угол редко кто заходил, и в долгие периоды простоя Скарлетт от нечего делать глядела ревнивым взором на веселую толчею. Мелани чувствовала ее дурное настроение, но приписывала это тоске по Чарлзу и потому не пыталась ее разговорить. Она нашла себе занятие – перекладывала с места на место вещицы, в надежде придать киоску более привлекательный вид, а Скарлетт просто сидела и угрюмо озирала манеж. Все его убранство было напрочь лишено вкуса. И особенно ее сердили цветочные завалы под портретами мистера Дэвиса и мистера Стивенса.

«Ну прямо алтарь! – фыркнула она. – И носятся с этими двоими, как будто это Бог Отец и Бог Сын! – Потом, испугавшись внезапно, принялась торопливо креститься, прося себе прощения за святотатство, но тотчас и спохватилась: – А что такого? Это же правда, все на них молятся, как на святых, а они самые обыкновенные люди, не более того, да еще весьма отталкивающего вида, если на то пошло».

Конечно, мистер Стивенс ничего со своей внешностью поделать не может, ну ладно, раз он на всю жизнь калека. А мистер Дэвис… Она вгляделась в четкие, чеканные черты. Все дело в этой его козлиной бороденке – вот что ее в нем так раздражает. Мужчинам следует быть чисто выбритыми – при этом допускаются усы, либо уж обрастать густой бородой во все лицо. «Похоже, эти жалкие три волосинки – предел его возможностей», – решила Скарлетт, не заметив в его лице холодного мощного интеллекта, влияющего на судьбы целого народа.

Нет, теперь ей было совсем не радостно, не то что вначале, когда она вся лучилась от счастья, что попала на вечер. Оказывается, присутствовать – это явно мало. А она именно присутствовала, но никак не участвовала. Никто не обращал на нее внимания, и она была здесь единственной незамужней молодой женщиной без кавалера. А ей всю жизнь принадлежали главные роли, она привыкла быть центром любого общества. Сплошная несправедливость! Ей семнадцать лет, и ноги сами притопывают по полу, желая прыгать и танцевать. Ей всего лишь семнадцать лет от роду, а у нее муж лежит на Оклендском кладбище, и младенец в колыбели у тети Питти, и все вокруг считают, что она должна удовольствоваться своей участью. А у нее грудь белее, и талия тоньше, и ножка меньше – возьмите хоть любую здесь девицу. Ну и что с того? С таким же успехом она могла бы лежать на кладбище рядом с Чарлзом, под камнем с надписью «…и возлюбленная его супруга».

Кто она, в самом-то деле? И не девушка, с которой можно танцевать и флиртовать, и не жена, которой полагается сидеть рядом с другими женами и критиковать танцующих и флиртующих. А для вдовы она недостаточно стара – вдовы должны быть старыми, жутко старыми, чтобы у них уже не было желания танцевать, флиртовать и нравиться. О, как это несправедливо, что ей следует сидеть тут тихой мышкой и являть собой воплощенное вдовье достоинство – в семнадцать лет! Несправедливо, что от нее требуется понижать голос и опускать глаза долу, когда к киоску подходит мужчина, тем более симпатичный.

У каждой девицы в Атланте мужчин выше крыши. Даже самые невзрачные веселятся и кокетничают напропалую, можно подумать – красавицы. И – ох, самое противное, что веселятся и кокетничают они в таких чудесных, премиленьких платьях!

А она сидит тут, как ворона, в своей глухой черной тафте с длиннейшими рукавами, застегнутая на все пуговицы до самого подбородка, и хоть бы намек на кружавчики или кантик, и ни единого украшения, только траурная ониксовая брошь от Эллен, – сидит она, бедная, и наблюдает, как эти липучие девицы виснут на рукавах у очень даже видных собою мужчин. И все потому, что Чарлз Гамильтон заболел корью. Даже не сумел умереть в сиянии ратной славы, чтобы она могла им хвастать.

Из духа противоречия Скарлетт облокотилась о прилавок, презрев постоянные напоминания Мамми, что нельзя, ни в коем случае нельзя упираться локтями, не то они будут некрасивые, жесткие и морщинистые. Вот и пусть! У нее вообще, наверное, больше не будет возможности выставить их напоказ. Она смотрела жадным взглядом на бальные платья, мелькавшие мимо: сливочно-желтый муар с гирляндами розовых бутонов; пунцовый атлас с оборками – восемнадцать ярусов! – и каждая окаймлена тоненькой черной бархатной ленточкой; нежно-голубая тафта, на юбку пошло не меньше десяти ярдов, и все пенится каскадами кружев; открытая грудь, соблазнительный цветок за корсажем…

К соседнему киоску направилась Мейбл Мерривезер, под руку со своим зуавом. На ней было яблочно-зеленое платье с такой широченной юбкой, что талия казалась просто ничтожным пустяком. А поверх нашито было множество кремовых воланов французского кружева, доставленного с последней контрабандой из Чарлстона. Мейбл так нахально колыхала этими своими воланами, точно это не знаменитый капитан Батлер, а она лично прорвалась с кружевами через блокаду.

«Как бы славно я смотрелась в этом платье, – подумала Скарлетт с черной завистью. – У нее же талия как у коровы. И зеленый – мой цвет, как раз к моим глазам… Интересно, отчего это блондинки так любят зеленое? У них кожа зеленеет, как старый сыр. Представить только, что мне никогда уж не носить такой цвет… Даже когда кончится траур. И даже если ухитрюсь снова выйти замуж. Тогда мне останется носить старушечий серый, бурый и лиловый».

С минуту она посокрушалась на предмет всеобщей вопиющей несправедливости. Как мало в жизни времени для веселья, для красивых платьев, для танцев и кокетства! Всего-то несколько лет – очень, очень мало! Потом ты выходишь замуж, одеваешься в унылые платья, у тебя появляются дети и пропадает талия. На балах ты сидишь по углам с другими благонравными матронами, а если и танцуешь, то со своим мужем или со старенькими джентльменами, которые оттопчут тебе все ноги. Если ты поступаешь не так, как положено, то матроны начинают о тебе говорить, и пиши пропало – твоя репутация загублена, а семья опозорена. Все-таки это ужасное расточительство – тратить все свое столь краткое девичество на изучение науки обольщения и применять эти познания только в течение года или двух. Скарлетт прошла выучку в руках Эллен и Мамми, и она понимала, что все у них было тщательно продумано и правильно, потому что всегда приносило ожидаемые результаты. Существуют определенные правила, которым нужно следовать, и если ты им следуешь, то твои усилия увенчаются успехом.

Со старыми дамами ты мила, бесхитростна, и наружность твоя выражает одно лишь простодушие – это уж, будь добра, постарайся, приложи все силы, так как старые дамы имеют на редкость острый глаз и неотступно следят за молодыми девушками, готовые, как кошки, выпустить когти при малейшей твоей неосторожности, будь то слово или взгляд. Со старыми джентльменами девушка должна быть весела, задорна и почти – но не совсем уж – готова флиртовать, чтобы старые дураки могли потешить свое тщеславие. Они тогда почувствуют себя молодыми и дьявольски неотразимыми, ущипнут тебя за щечку и скажут: «Ах ты, шалунья!» А ты, конечно, в подобных случаях заливаешься краской – обязательно! – иначе они будут щипать тебя с гораздо большим рвением, чем допускают приличия, а потом объявят своим сыновьям, что ты вертихвостка.

С девушками и молодыми женщинами ты разводишь сладкие слюни и целуешься с ними всякий раз, как увидишься, пусть хоть десять раз на дню. Ты нежно обнимаешь их за талию и даешь обнять себя тоже – не имеет значения, что тебе это противно. Ты восторгаешься их нарядами, поддразниваешь ухажерами, делаешь комплименты в адрес мужей и, скромно хихикнув, решительно отрицаешь за собой всякий шарм – ты с ними ни в какое сравнение не идешь! И самое главное: никогда не выдавать своих истинных мыслей, ни о чем, ведь и они этого никогда не делают.

Чужие мужья для тебя не существуют, даже если это твои прежние отвергнутые поклонники, которые теперь вдруг оказываются заманчиво притягательными. Если же ты будешь излишне мила с молодыми мужьями, то их жены осудят тебя, как вертихвостку, и это конец – твоя репутация погибла, больше тебе уж не заполучить ни одного кавалера, а тем более жениха.

А вот с молодыми холостяками – ах, это совсем другое дело! Можно засмеяться, стрельнув в такого глазом, – он тут же подлетит спросить, чем он так тебя развеселил. А ты отказываешься сказать ему, только смеешься еще загадочней, и он уже твой, он будет ходить неотступно вокруг, терзаясь неопределенностью. Можно наобещать – глазами, разумеется, – море волнующих вещей, и он приложит все старания, чтобы остаться с тобой наедине. И вот вы оказываетесь вдвоем, и ты на него очень, очень разобидишься и очень, очень рассердишься, когда он попытается тебя поцеловать. Ему придется извиняться, что повел себя как мужлан, как чурбан неотесанный, и ты простишь его – да так нежно, что он сразу предпримет вторую попытку. Иной раз – но не часто – можно позволить себя поцеловать. (Эллен и Мамми ее этому не учили, но она сама узнала, что это действует неотразимо.) После этого следует расплакаться: «Ах, я сама не знаю, что такое на меня нашло, вы теперь уж не сможете меня уважать». Он осушит твои слезы и сделает предложение, чтобы доказать немедленно, как сильно он тебя уважает. А еще можно… ах, да множество есть уловок, которые можно пускать в ход, когда имеешь дело с холостяком, и она знает их все! Долгий взгляд искоса; улыбка, полускрытая веером; особенная походка, когда юбка качается колоколом; слезы, смех, лесть, милое участие – эти трюки срабатывали всегда. Только с Эшли не помогло ничего.

Нет, все-таки в этом есть что-то неправильное: выучиться таким хитроумным штучкам, использовать их в течение очень короткого промежутка времени, после чего убрать на задворки памяти за ненадобностью. А как было бы чудесно вообще не выходить замуж, оставаться пленительной, носить светло-зеленые платья и чтобы за тобой всю жизнь ухаживали красивые мужчины! Однако если продолжать в таком духе слишком долго, то ведь станешь старой девой, и всякий будет называть тебя за глаза бедняжкой, да еще с этаким отвратительным самодовольством. Нет уж, лучше выйти замуж и сохранить чувство собственного достоинства, даже если больше не знать никаких радостей.

Ох, до чего же все запутано в жизни! И с какой стати ей, идиотке, взбрело в голову выбрать среди всех людей этого несчастного Чарлза и закончить свою жизнь в шестнадцать лет?

Наверное, она бы и дальше предавалась самобичеванию и несбыточным мечтам, но тут произошло движение в зале, публика расступилась, дамы предусмотрительно прижали руками свои кринолины, чтобы от неосторожного соприкосновения они не вздыбились и не открыли панталоны выше, чем дозволяют приличия. Скарлетт встала на цыпочки и увидела поверх голов, как капитан ополчения поднимается на оркестровую площадку и отдает команды. Половина роты выстроилась в шеренгу и несколько минут демонстрировала выучку. У доблестных воинов пот выступил на лбу, а публика разразилась криками восторга и аплодисментами. Скарлетт прилежно похлопала вместе со всеми, а когда ополченцы бросились штурмовать киоски с пуншем и лимонадом, обернулась к Мелани: надо начинать парад верноподданнических настроений, и чем скорее, тем лучше.

– Прекрасно смотрятся, правда?

Мелани вся была погружена в какую-то суету с перекладыванием пустяков на прилавке, но ответила, не потрудившись понизить голос:

– Многие из них смотрелись бы куда лучше в серой полевой форме в Виргинии.

Совсем рядом стояли гордые матери ополченцев, и они, конечно, расслышали эту реплику. Миссис Гинан вспыхнула, как маков цвет, и тут же побелела: ведь ее двадцатипятилетний сын Вилли был как раз в этой роте. Скарлетт пришла в ужас: услышать такие слова – и от кого?! – от Мелани!

– Мелли, ты что?

– Ты же знаешь, Скарлетт, что я права. Я не имею в виду мальчиков и стариков, но основу-то ополчения составляют люди, вполне способные держать винтовку, а именно это и требуется от них в данный момент.

– Но… Но… – начала Скарлетт, никогда прежде не забивавшая себе голову подобными материями. – Кто-то ведь должен оставаться дома, чтобы… – Она опять сбилась, пытаясь припомнить, что такое говорил ей Вилли Гинан в оправдание своего присутствия в Атланте. – А, вот! Чтобы защитить нас от вторжения!

– Никто к нам не вторгается и вторгаться не думает, – холодно отрезала Мелани, глядя на группу ополченцев с лимонадом. – И лучший способ не допустить вторжения – это отправиться в Виргинию и бить там янки. А что касается всех этих разговоров, якобы отряд нужен здесь, чтобы удержать негров от мятежа, то ничего глупее я не слышала. С какой стати нашим людям бунтовать? Это просто оправдание для трусов. Я уверена, мы бы разбили янки за месяц, если бы ополчение из всех штатов двинулось в Виргинию. Вот так-то!

– Да что с тобой, Мелли? – опять воскликнула Скарлетт, пораженная до глубины души.

Темные бархатные глаза Мелани полыхнули гневом.

– Мой муж не убоялся пойти на фронт, и твой тоже. И по мне лучше уж обоим погибнуть, чем вот так, дома… О, прости меня, родная, прости, это жестоко с моей стороны и необдуманно…

Она покаянно гладила Скарлетт по руке, а Скарлетт все так же смотрела на нее остановившимся взглядом. Но думала она не о покойном Чарлзе – она боялась за Эшли. А вдруг ему тоже суждено умереть? Она быстро отвернулась и надела дежурную улыбку, завидев у своего киоска доктора Мида. Они поздоровались.

– Ну, девочки, вы просто молодцы, что пришли, – похвалил их доктор. – Я понимаю, какая это жертва, но ради Дела… Хочу сообщить вам один секрет. Есть довольно неожиданный способ собрать сегодня побольше средств для госпиталя, да боюсь, кое-кого из наших дам это шокирует.

Он приостановился, хмыкнул и подергал себя за седую бороденку.

– И что же? Ну скажите скорей!

– Нет, вот сейчас подумал и решил: лучше подержать и вас тоже в неведении. Но вы, девочки, должны стоять за меня, если церковь потребует моего изгнания. Хотя я ведь ради госпиталя. Вы меня поймете. Ничего подобного у нас прежде не бывало.

Доктор направился к дамам-патронессам, полный сознания собственной значительности, а Скарлетт и Мелани повернулись друг к другу немедленно обсудить, что это может быть за секрет, но к киоску подошли два старых джентльмена и громогласно потребовали отпустить им десять миль кружевной каемочки. «Ну, в конце-то концов, старые джентльмены все же лучше, чем никаких джентльменов вовсе», – подумала Скарлетт, отмеривая каемку и скромно позволяя потрепать себя по подбородку. Старые ловеласы взяли курс на киоск с лимонадом, а на их месте появились другие покупатели. Вообще-то у их киоска было не так людно, как там, где слышались переливы смеха Мейбл Мерривезер, хихиканье Фанни Элсинг или веселые реплики девиц Уайтинг. Мелли же просто работала, как форменная лавочница, отпуская совершенно ненужные вещи мужчинам, которым никогда в жизни не представится возможность как-то употребить их в дело, а Скарлетт старательно ей подражала.

Народ толпился у каждого прилавка, но только не у них с Мелани. В других киосках девушки щебетали, а мужчины делали покупки. А к ним если кто и подходил, то в основном чтобы поговорить, как они вместе с Эшли учились в университете и каким отличным солдатом он себя показал, а также со скорбным видом покачать головой по поводу смерти Чарлза и непременно сказать, какая это большая утрата для города.

И вдруг оркестр начал «Эй, Джонни Букер, патлатый ниггер», и по залу раскатились горячие ритмы и томительные синкопы негритянской музыки. Скарлетт чуть не взвизгнула. Она хотела танцевать! Она жаждала танца! Она смотрела в зал, притопывая ножкой в такт музыке, и зеленые глаза блестели, выдавая нетерпеливое желание.

А на другом конце зала какой-то человек, только что вошедший и остановившийся в дверях, заметил ее, сразу узнал и принялся внимательно караулить взгляд этих зеленых, чуть косо поставленных, блистающих глаз на сердитом бунтарском лице. Потом усмехнулся про себя, потому что прочел призыв, понятный каждому мужчине.

Он был в дорогом вечернем костюме – высокий человек, на голову выше стоящих рядом офицеров, грузный в плечах, но сужающийся конусом книзу, к поясу и дальше, к до нелепости маленьким ногам в лаковых ботинках. Строгий черный костюм, тонкая гофрированная рубашка, брюки, самым щегольским образом натянутые штрипками на высокий подъем стопы, – все это находилось в странном несоответствии с его лицом и сложением: холеный, одетый на манер денди, мощный и опасный даже в своей ленивой грации. Волосы у него были черны как смоль; коротко подстриженные усики изгибались тонкой полоской, придавая ему какой-то заграничный вид – особенно в сравнении с лихими, вразлет, усищами кавалеристов. Он выглядел – и был – человеком сильного и здорового аппетита к жизни, чего нисколько не стеснялся. Вид имел совершенно уверенный, но было в нем нечто оскорбительно высокомерное, а наглые глаза, устремленные на Скарлетт, мерцали злорадством, пока она не почувствовала, наконец, его настойчивый взгляд.

Она посмотрела в его сторону. Где-то в глубине сознания звякнул колокольчик узнавания: да, этот человек знаком ей, но вот кто он такой, она вспомнила не сразу. Однако за многие месяцы это был первый мужчина, проявивший к ней интерес, и она послала ему роскошную улыбку. Он поклонился, она чуть присела в ответ, а затем, когда он выпрямился и пошел к ней мягкой, скользящей поступью индейца, у нее от ужаса рука сама поднялась к губам. Она его вспомнила.

Это было подобно удару грома. Она стояла как парализованная, пока он прокладывал себе путь сквозь толпу. Потом повернулась в слепой панике, надеясь спастись в буфетной, но зацепилась юбкой за какой-то гвоздь в своем киоске. Она яростно задергала, затеребила юбку, и в этот момент он уже был возле нее.

– Позвольте мне, – произнес он, наклоняясь и распутывая оборку. – Я не смел и надеяться, что вы вспомните меня, мисс О’Хара.

Странно: его голос оказался приятен слуху – хорошо модулированный голос джентльмена, звучный, медлительный и с оттяжечкой, присущей чарлстонцам.

Она посмотрела на него с молчаливой мольбой, вся малиновая от стыда за ту сцену с Эшли, свидетелем коей он был, наткнулась на веселый взгляд чернющих глаз – чернее она в жизни не видала – и поняла, что он откровенно и безжалостно забавляется ее смущением. Вот уж кого она меньше всего ожидала тут встретить. Презренный негодяй, который губит девушек! Его же не принимают в приличном обществе! Подлый тип, сказавший ей в лицо – и с полным на то основанием, – что она не леди.

На звук его голоса обернулась Мелани, и Скарлетт впервые возблагодарила Господа за существование невестки.

– Как… Это ведь мистер Ретт Батлер, если не ошибаюсь, – проговорила неуверенно Мелани и подала руку. – Мы встречались…

– По счастливому случаю оглашения вашей помолвки, – докончил он, склоняясь к ее руке. – Очень любезно с вашей стороны вспомнить меня, миссис Уилкс.

– И что же привело вас сюда, мистер Батлер, так далеко от Чарлстона?

– Скучные деловые обязательства, миссис Уилкс. Теперь я буду часто наезжать к вам. Я нахожу, что должен заниматься не только ввозом товаров, но и надзором за передачей их по назначению.

– Ввозом… – начала было Мелли, наморщив лоб, но тут же расплылась в довольной улыбке: – О, так вы, стало быть, и есть тот самый капитан Батлер, о котором мы столько наслышаны! У нас тут все девушки в ваших платьях. Скарлетт, ну разве это не потрясающе… Что с тобой, дорогая, тебе плохо? Присядь-ка скорее.

Скарлетт опустилась на табурет. Дыхание у нее так участилось, что она испугалась, как бы шнуровка не лопнула. Вот ужас! И надо же было такому случиться! А она-то думала, что никогда больше не встретит этого человека.

Он схватил с прилавка черный веер Скарлетт и принялся заботливо ее обмахивать – чересчур заботливо, с серьезной миной, но по-прежнему с чертиками в глазах.

– Тут у вас совершеннейшая духота, ничего удивительного, что мисс О’Хара стало дурно. Могу я проводить вас к окну?

– Нет! – отрезала Скарлетт, и Мелани даже вздрогнула от ее грубости.

– Она больше не мисс О’Хара. Она теперь миссис Гамильтон и моя сестра, – пояснила Мелли и обласкала Скарлетт быстрым взглядом.

Скарлетт ощутила приступ удушья, увидев, какое выражение появилось на смуглой пиратской физиономии капитана Батлера.

– К обоюдной, я уверен, выгоде двух прелестных дам, – пропел он, отвешивая легкий поклон.

То была обычная реплика из мужского арсенала, простая учтивость, но он вложил в нее, как показалось Скарлетт, прямо противоположный смысл.

– Ваши супруги, я полагаю, тоже присутствуют здесь? Я был бы рад случаю возобновить знакомство.

Мелани гордо вскинула голову:

– Мой супруг в Виргинии. А Чарлз… – И голос ее пресекся.

– Он умер в лагере.

Скарлетт выговорила это решительно и четко, она только что не стреляла словами. Он когда-нибудь уберется отсюда, этот тип? Мелани уставилась на нее, пораженная, но капитан Батлер уже принял покаянную позу:

– Любезные дамы… Как я мог! Вы должны простить мне – я человек сторонний. Позвольте лишь сказать в утешение, что павший за Родину остается жить в веках.

Мелани улыбнулась ему сквозь слезы, а у Скарлетт все нутро перевернулось от возмущения и бессильной злости. Вот ведь он опять подал вежливую реплику, ответил очередной любезностью, как сделал бы любой другой джентльмен в подобных обстоятельствах, но он-то совсем не то имел в виду! Он над ней глумится. Он знает, что она не любила Чарлза. А Мелли, взрослая дура, ничего в нем не понимает, хотя могла бы видеть его насквозь. Скарлетт замерла от страха и взмолилась в душе: «О Господи, не допусти, чтобы кто-нибудь видел его насквозь!» А вдруг он сам расскажет? Ну конечно, он ведь не джентльмен, а никогда нельзя знать заранее, чего ждать от человека, если он не джентльмен. К таким неприложимы обычные стандарты. Она подняла глаза и увидела, что у него уголки рта опущены – он ухмыляется, делая вид, что сочувствует ей, да при этом еще старательно размахивает веером. Что-то в его наружности она усмотрела вызывающее, и тотчас дух ее неукротимый снова взыграл, и силы вернулись – вместе с приливом неприязни. Она вырвала веер у него из руки и заявила колко:

– Со мной все в порядке. И нет нужды поднимать мне волосы дыбом.

– Скарлетт, милая! Вы должны простить ее, капитан Батлер, она сама не своя, когда при ней произносят имя бедного Чарлза. Наверное, нам все же не следовало приходить сюда, мы ведь еще в трауре, как видите, и ей это в тягость – вся эта суета, веселье, музыка… Бедная детка.

– Вполне вас понимаю, – изрек капитан Батлер чрезвычайно серьезно. Однако выражение лица его изменилось, когда он обернулся к Мелани и смерил ее изучающим взглядом, проникнув, кажется, до самого дна ее чистых, полных искренней тревоги глаз. Мягко, с невольным уважением он добавил: – А вы, мне думается, очень отважная маленькая леди.

«А обо мне и речи нет!» – возмутилась про себя Скарлетт. Мелани же улыбнулась застенчиво:

– Ну что вы, капитан Батлер! Просто госпитальный комитет попросил нас взять на себя этот киоск, потому что в последнюю минуту… простите… Вам чехол на подушку? Вот очень приятный, с флагом… – И она занялась с тремя кавалеристами, подошедшими к прилавку. Капитан Батлер показался ей достойным человеком, она еще успела подумать, какой он все-таки славный, но тут же о нем позабыла, сосредоточившись совсем на другом и горько сожалея, что ее юбки отгорожены от публики в зале всего лишь тонкой марлей, а не чем-то более существенным. Дело в том, что сбоку от прилавка стояла плевательница, а в пускании струй жеваного табака конники, как выяснилось, были далеко не столь метки, как в стрельбе из пистолетов. А вскоре она выбросила из головы и капитана, и Скарлетт, и плевательницу, потому что киоск обступили покупатели.

А Скарлетт тихо сидела на скамеечке, обмахиваясь веером, не смея поднять глаз и желая только одного: чтобы капитан Батлер убрался на палубу своего корабля, где ему самое место.

– И много ли времени прошло, как умер ваш муж?

– О да, очень. Почти год.

– Согласен. Можно сказать, эон[9].

У Скарлетт не было уверенности насчет этого эона, зато глумливую интонацию она распознала безошибочно и потому промолчала.

– А долго ли вы были замужем? Простите мои расспросы, я давно не бывал в ваших краях.

– Два месяца, – выдавила Скарлетт.

– Трагедия, иначе не скажешь, – продолжал он в той же манере светской беседы.

«Черти бы его задрали! – Скарлетт рассвирепела. – Будь это кто угодно другой, я бы заморозила его взглядом и выставила вон. А этот тип знает про Эшли и понимает, что я не любила Чарлза. У меня руки связаны». Так что вслух она ничего не сказала, сидела и упорно разглядывала свой черный веер.

– И это ваше первое появление в обществе?

Скарлетт затараторила быстро и сбивчиво, пытаясь объяснить:

– Да, я знаю, это как-то несообразно, но, видите ли, девочки Маклюр, это им надо было здесь сидеть, а их вызвали срочно, а больше никого не нашлось, и вот мы с Мелли…

– Ради Дела никакая жертва не может быть слишком велика!

Вот то же самое сказала сегодня миссис Элсинг, но, когда она это произносила, слова звучали совсем иначе. Острый ответ готов был уже сорваться с языка, но Скарлетт его придержала: в конце концов, она здесь не ради Дела, а потому просто, что ей надоело сидеть взаперти.

– Я всегда считал, – проговорил он раздумчиво, – что система траура, при которой женщина замурована в креп до конца дней и лишена нормальных жизненных радостей, является столь же варварской, как сати в Индии.

– Сети? Чьи сети?

Он рассмеялся, а она вспыхнула, уличенная в невежестве. Она терпеть не могла людей, которые употребляют слова, ей незнакомые.

– В Индии, когда мужчина умирает, его не предают земле, а сжигают. Жена восходит на погребальный костер и сгорает вместе с ним.

– Какой ужас! Зачем это, почему? И полиция ничего не предпринимает?

– Нет, конечно. Жена, которая не пожелает предать себя огню, станет изгоем. Все достопочтенные индийские матроны будут говорить про нее, что она не умеет вести себя как приличествует благородной леди – в точности как вон те достойные матроны в углу стали бы говорить о вас, если бы вы появились сегодня в красном платье и вышли в первой паре в кадрили. Лично я считаю сати более милосердным, чем наш прелестный южный обычай хоронить вдов заживо.

– Как вы посмели сказать, что я похоронена заживо!

– О! А как упорно держатся женщины за свои цепи! Вы находите индийский обычай варварским – а хватило бы у вас храбрости вообще явиться сюда, если б не нужды Конфедерации?

Доводы подобного свойства всегда сбивали Скарлетт с толку, а теперь она и вовсе смешалась, потому что чувствовала, хоть и смутно, что по существу-то он прав. Однако пора уже поставить его на место.

– Я бы, разумеется, сюда не приехала. Это было бы… ну-у… было неуважительно к… Это выглядело бы так, словно я не люб…

Он ловил ее слова, он находил в них какое-то циничное развлечение, и она не сумела продолжить. Ему-то известно, что она не любила Чарлза, при нем она не может притворяться и разводить положенные сантименты. Это кошмар, форменный кошмар – иметь дело с человеком, если он не джентльмен. Правила южного рыцарства требуют, чтобы джентльмен сделал вид, что верит словам женщины, даже если заведомо известно, что она лжет. Джентльмен подчиняется правилам, подает нужные реплики и всячески облегчает жизнь леди. Но этому человеку, похоже, наплевать на правила, он откровенно забавляется, рассуждая на такие темы, которых никто другой не коснется.

– Я жду, затаив дух.

– Вы страшный, – сказала она беспомощно и опустила глаза.

Он перегнулся через прилавок и прошипел ей в самое ухо, очень правдоподобно имитируя драматический шепот злодеев, что появляются изредка на сцене «Атенеума»:

– Бояться не надо, красавица, я сохраню твою преступную тайну.

Она передернулась:

– Ой! Зачем вы так говорите!

– Да я просто хотел снять тяжесть с вашей души. А вы думали, я должен был сказать: «Будь моей, красотка, не то я открою все»?

Она нечаянно встретилась с ним глазами и увидела, что он дразнит ее, как мальчишка. И вдруг она прыснула. Ну и положеньице, глупее не придумаешь! Он тоже рассмеялся, причем так громко, что почтенные дамы в углу посмотрели в их сторону. Отметив, что вдова Чарлза Гамильтона, по всей видимости, очень неплохо проводит время с совершенно чужим человеком, они обменялись неодобрительными взглядами и сблизили головы.

Под барабанную дробь на эстраду поднялся доктор Мид и простер руки, ожидая тишины. Кругом зашикали. Доктор начал:

– Мы все должны от души поблагодарить наших очаровательных дам, чьими неустанными патриотическими усилиями организована эта ярмарка, удавшаяся не только в денежном смысле. Посмотрите, как преобразился этот грубый зал! Настоящий цветник, душистый сад, под стать тем чарующим розовым бутончикам, что я вижу вокруг.

Собравшиеся одобрительно похлопали.

– Дамы старались как могли, здесь все – плоды их труда, и те прекрасные вещи, что выставлены в киосках, вдвойне прекрасны оттого, что сделаны восхитительными ручками наших прелестных южанок.

Опять раздались аплодисменты и возгласы поддержки, а Ретт Батлер, стоявший сбоку от Скарлетт, прислонясь небрежно к прилавку, сказал ей вполголоса:

– Экий козел напыщенный, правда?

Скарлетт была потрясена. Как можно отзываться столь непочтительно о человеке, которого любит вся Атланта! Но доктор и правда оказался похож на козла – эти его седые трясущиеся баки и бородка… Так что Скарлетт, хоть и метнула в Батлера укоризненный взгляд, с трудом удержалась от смешка. А доктор меж тем продолжал:

– Но всего этого недостаточно. Добрейшие дамы из госпитального комитета, чьи прохладные ладони остужают горящие в лихорадке лбы и помогают людям, получившим ранения в жестоких боях за самое правое Дело на свете, вырваться из железной хватки смерти, – да, наши благородные дамы знают наши нужды. Я не стану перечислять их. Нам требуется больше средств, чтобы закупать медикаменты в Англии. Сегодня здесь с нами неустрашимый капитан, который целый год успешно преодолевает блокаду, он будет и впредь совершать свои смелые рейды и доставлять нам необходимые лекарства. Это – капитан Ретт Батлер!

Будучи застигнут врасплох, борец с блокадой раскланялся самым изящным и непринужденным образом – даже чересчур изящным, подумала Скарлетт, пытавшаяся в нем разобраться. Словно своей сверхучтивостью подчеркивал глубину презрения ко всем присутствующим. Его поклон был встречен взрывом аплодисментов, а из угла вытянулись шеи. Так вот, значит, с кем любезничает вдова Чарлза Гамильтона! А бедный Чарли и умер-то всего – года не прошло!

– Нам нужно золото, и я прошу его у вас, – говорил доктор. – Я прошу жертвы, но жертвы столь малой, просто смехотворно малой в сравнении с теми жертвами, что приносят наши доблестные мужчины в серых мундирах. Леди, мне нужны ваши драгоценности. Но разве мне? Нет, это Конфедерации нужны ваши драгоценности, это Конфедерация взывает к вам, и я знаю, ни одна из вас не откажет. Как чудесно сверкают камни на милой ручке! Как прекрасен блеск золотой броши на груди у патриотки! Но ваша жертва будет прекрасней всех сокровищ мира! Золото пойдет в переплавку, камни – в продажу, а эти деньги – на покупку лекарств и медицинского оборудования. А сейчас, леди, вот эти двое из наших раненых солдат будут обходить вас с корзинкой, и… – Окончание его речи потерялось в шквале аплодисментов и восторженных выкриков.

У Скарлетт первая мысль была о том, как хорошо, просто замечательно, что траур запрещает ей носить бриллиантовые серьги, тяжелую золотую цепочку бабушки Робийяр, золотые с черной эмалью браслеты и гранатовую брошь. Она увидела маленького зуава – он крутился в толпе, с корзинкой на здоровой руке, совершая обход зала по ее стороне; увидела, как горячатся женщины, молодые и старые, со смехом, даже с азартом стягивают свои кольца и браслеты, с притворным писком вынимают серьги из ушей, помогают друг другу расстегивать тугие замочки ожерелий и откреплять броши. Тихонько и непрестанно позвякивал металл, то и дело раздавалось возбужденное: «Постойте! Вернитесь! Я уже открепила, вот!» Мейбл Мерривезер освобождала руки от чудесных парных браслетов, надетых выше и ниже локтей. Фанни Элсинг, крикнув «Мама, можно мне?», вытянула из кудрей золотые гребни с жемчужным орнаментом – этот гарнитур был фамильной драгоценностью и передавался из поколения в поколение. И всякий раз, как очередной дар падал в корзинку, вспыхивали аплодисменты и одобрительные восклицания.

А ухмыляющийся коротыш приближался к киоску Скарлетт. Корзинка у него на руке отяжелела, а пока он обходил Ретта Батлера, туда упал еще и массивный золотой портсигар, брошенный небрежной рукой. Зуав поставил корзинку на прилавок, но Скарлетт только покачала головой и развела руками, показывая, что ей нечего туда положить. Это было крайне неприятно – оказаться единственной, кто не дал ничего. И как раз в тот момент, когда она взмахнула рукой, перед глазами у нее сверкнуло обручальное кольцо.

Она попыталась вспомнить Чарлза – как он выглядел, когда надевал это кольцо ей на палец. Но воспоминание таяло, распадалось на части, его затмевало раздражение, как всегда бывало при одной только мысли о нем. Это ведь все Чарлз, это из-за него жизнь для нее кончилась, из-за него она превратилась в старуху.

С внезапной злостью она схватилась за кольцо, но оно сидело плотно. Зуав шагнул к Мелани.

– Стойте! – вскрикнула Скарлетт. – У меня есть кое-что для вас.

Кольцо снялось. Подняв руку, чтобы бросить его в корзинку на груду перстней, цепочек, часиков, ожерелий, заколок и брошей, Скарлетт встретилась глазами с Батлером. Он скривил губы в легкой усмешке. Она с вызовом швырнула кольцо в общую кучу.

– О, моя дорогая, – прошептала Мелани, сжав ей руку и сияя глазами, полными гордости и любви. – Ты молодец, молодец! Постойте… Лейтенант Пикар, подождите, пожалуйста, у меня тоже есть что-то для вас.

Она подергала свое собственное обручальное кольцо – это кольцо, как было известно Скарлетт, не снималось никогда, ни единого разочка с тех пор, как Эшли надел ей его на палец. Что оно значит для Мелани, Скарлетт понимала, как никто другой. Кольцо сползло с трудом и на краткий миг было крепко зажато в маленькой ладошке. Затем бережно было уложено на горку украшений. Зуав двинулся к группе пожилых дам в углу, а две девушки стояли и смотрели ему вслед: Скарлетт с откровенно бунтарским видом, а Мелани такая разнесчастная, что лучше бы уж плакала. Мужчина, стоявший рядом с ними, умел замечать подобные вещи.

– Если бы у тебя не хватило на это мужества, то я бы точно не решилась, – сказала Мелани, обняв Скарлетт за талию и притянув ее к себе.

А Скарлетт нестерпимо захотелось стряхнуть с себя ее руки и крикнуть: «Да отстань ты, ради бога!» – и не просто крикнуть, а заорать во все горло, как Джералд в минуты раздражения. Но, поймав взгляд Батлера, она только улыбнулась – правда, довольно кисло. Все-таки это ужасно действует на нервы, что Мелли вечно не так ее понимает. А впрочем, это гораздо предпочтительней, чем если бы она заподозрила ее истинные мотивы.

– Прекрасный жест, – мягко заметил Ретт Батлер. – Такие жертвы, как ваши, воодушевляют парней в сером.

И опять резкий ответ чуть не сорвался с языка, и Скарлетт стоило труда себя перебороть. Он все время насмехается! Вот что бы он ни сказал, в любом слове насмешка. О, как же он ей опротивел – развалился тут у киоска! Но было и нечто возбуждающее в его присутствии. От него веяло теплом, жизненной силой, энергией, атмосфера вокруг него искрила электричеством. И в ответ на вызов черных его глаз восстала вся ее ирландская суть. Скарлетт решила, что надо разок-другой щелкнуть его по носу, немного посбивать с него спесь. Он знает ее тайну и считает поэтому, что она в его власти. Это недопустимо. Она должна положение изменить, лишить его преимущества. Скарлетт подавила горячее желание немедленно и в точности сообщить ему все, что она о нем думает. На сахар-то мухи лучше ловятся, чем на уксус, как любит повторять Мамми, вот Скарлетт сейчас и поймает муху, чтоб уж больше не зависеть от милости этого типа. И она улыбнулась ему очень мило, намеренно игнорируя его издевку:

– Благодарю вас! Такой комплимент, да еще от столь известного человека, как капитан Батлер, дорогого стоит.

Он закинул голову и громко, от души захохотал. Заржал – так это назвала разъяренная Скарлетт, вновь вспыхивая пунцовым румянцем.

Отсмеявшись, он наклонился, чтобы никто вокруг их не слышал, и заговорил требовательно:

– А почему вы не скажете, что на самом деле обо мне думаете? Почему не говорите, что я чертов мерзавец и никакой не джентльмен и что мне лучше самому убраться, а не то вы кликнете этих доблестных молодцев в сером и велите им выставить меня вон?

На сей раз Скарлетт употребила поистине героические усилия, чтобы прижать свой ядовитый язычок.

– Ну-у, капитан Батлер! Что это вы так? Можно подумать, никто не знает, какая вы знаменитость, какой храбрец, какой… какой вы…

– Вы меня разочаровали, – заявил он.

– Разочаровала? Я?

– Да. Обстоятельства нашей первой, насыщенной событиями встречи дали мне основание сказать себе, что передо мной девушка не просто красивая, но и смелая духом. Теперь же я вижу просто красивую девушку.

Скарлетт всполошилась:

– То есть вы хотите сказать, что я трусиха?

– Именно. Вам недостает смелости говорить, что думаете. Когда я впервые встретил вас, я подумал: вот девушка – одна на миллион. Она не похожа на этих тусклых глупышек, которые верят всему, что скажет мама, поступают, как она велит, и не имеет значения, что они сами при этом чувствуют. Свои желания, чувства и жалкие разбитые сердечки они будут скрывать под потоками сладких речей. Я подумал: мисс О’Хара – девушка редкого темперамента. Она знает, чего она хочет, она не остановится перед тем, чтобы высказаться напрямик… и она умеет швыряться вазами.

– О, – выдохнула Скарлетт, давая волю бешенству. – Ну так я выскажусь напрямик и немедленно! Если бы в вас была хоть капелька воспитанности, вы никогда бы не подошли и не заговорили со мной. Вы бы поняли, что не следует больше никогда попадаться мне на глаза – я этого не хочу! Но вы не джентльмен. Вы просто отвратительное, низкое, дурно воспитанное существо! И вы полагаете, что раз ваши жалкие лодчонки как-то ускользают от янки, то вы имеете право находиться здесь и глумиться над мужчинами, действительно отважными, и над женщинами, жертвующими всем ради Дела…

– Стоп, стоп! – Он ухмыльнулся. – Вы очень хорошо начали, говорили так, как думаете, и вдруг… Вот насчет Дела – этого мне не нужно, я сыт им по горло, ручаюсь, что и вы тоже.

– Да как вы…

Но больше она ничего сказать не сумела, злясь на себя безмерно, что попалась в его ловушку.

– До того как вы меня заметили, я стоял вон там, в дверях, и наблюдал за вами, – произнес он. – Смотрел и на других девушек. У них у всех одинаковые лица, как по шаблону. Ваше – нет. У вас легко читаемое лицо. Готов ставить что угодно – вам безразлично ваше сегодняшнее занятие, и думали вы не о госпитале и, уж конечно, не о нашем общем Деле. Весь ваш облик говорил о том, что вам страшно хочется танцевать и веселиться – а вот нельзя! От этого вы просто с ума сходили. Скажите же честно. Я не прав?

– Мне больше нечего сказать вам, капитан Батлер, – отчеканила она сухо, изо всех сил стараясь прикрыться обрывками былого достоинства. – Звание «великого борца с блокадой» не дает вам права оскорблять женщин.

– Великий борец? Отличная острота. Я вас умоляю, уделите мне еще минуту вашего драгоценного времени, прежде чем повергнуть меня во тьму забвения. Я бы не хотел, чтобы у столь прелестной маленькой патриотки осталось неверное представление о моем вкладе в Дело Конфедерации.

– Я не стану слушать вашу похвальбу.

– Для меня это бизнес. На блокаде я делаю деньги. Когда этот бизнес перестанет быть доходным, я его брошу. Ну, что вы об этом думаете?

– Я думаю, что вы меркантильный, низкий мерзавец – под стать янки.

Он оскалил зубы в ухмылке:

– Именно! Кстати, янки помогают мне делать деньги. На прошлом месяце я привел свое судно прямо в гавань Нью-Йорка и взял груз.

– Что-о?! – вырвалось у Скарлетт. Она была заинтригована и взволнована против воли. – И они не обстреляли вас из пушек?

– О, святая простота! Конечно нет. Среди сторонников Союза полно людей, которым здоровый патриотизм ничуть не мешает заработать денег на продаже товаров конфедератам. Я привожу свое судно в Нью-Йорк, делаю закупки в торговых домах янки, не в открытую разумеется, и исчезаю. Когда же там становится немного опасно, я иду в Нассау, на Багамы, куда те же самые патриоты Союза доставляют для меня порох, пушки и юбки с кринолинами. Гораздо удобнее, чем плавание в Англию. Бывает иногда трудновато войти в Уилмингтон или в Чарлстон, но чего только не сможет сделать золотишко! Даже удивительно.

– О, я всегда знала, что янки продажные, но не представляла себе…

– Ну к чему эта игра в слова? Ах, янки продажные, они зарабатывают себе на жизнь, продавая Союз штатов! Перед лицом вечности это никакого значения не имеет. Результат будет тот же самый. Они понимают, что Конфедерация будет разбита, так почему бы не поиметь с этого что-нибудь?

– Они – разобьют – нас?

– Конечно.

– Будьте любезны, оставьте меня. Или мне нужно вызвать экипаж и уехать домой, чтобы только избавиться от вас?

– Пылкая маленькая бунтарка, – обронил Ретт и неожиданно опять сверкнул зубами в этой своей мерзкой ухмылке.

Он откланялся и зашагал прочь, предоставив ей и дальше пылать от бессильной ярости и негодования. Вдобавок в ней рождалась обида, в причине и природе которой она не в состоянии была до конца разобраться. Это была обида ребенка, видящего крах своих иллюзий. Как он посмел развенчать борцов с блокадой! И как посмел заявить, что Конфедерация будет разбита! Да его расстрелять за такое! Расстрелять как изменника! Она поглядела в зал, на привычные лица, такие мужественные, уверенные в победе, такие верные, – и ледяная игла шевельнулась в груди. Они будут разбиты? Эти люди? Никогда! Сама мысль об этом была недопустимой и предательской.

– О чем это вы тут шептались вдвоем? – спросила Мелани, повернувшись к Скарлетт, как только отошли покупатели. – Миссис Мерривезер с вас не сводила взгляда, я видела, но ничего не могла поделать, а ты же знаешь, родная, как она любит поговорить.

– Ох, он совершенно невозможен, этот тип. Грубиян и хам. А что до миссис Мерривезер, то пусть эта старая ведьма говорит что хочет. Меня уже тошнит, надоело разыгрывать из себя дурочку ради ее благоволения.

– Что ты, Скарлетт! – вскрикнула пораженная Мелани.

– Ш-ш-ш! – отозвалась Скарлетт. – Видишь, доктор Мид собирается еще что-то объявить.

Общество опять притихло, поскольку доктор Мид возвысил голос, для начала рассыпавшись в благодарностях дамам, которые так щедро распорядились своими драгоценностями.

– А теперь, леди и джентльмены, я намерен предложить вам сюрприз, нечто небывалое, боюсь даже, что кое-кто будет шокирован. Но прошу вас помнить, что все это делается для госпиталя и для наших мальчиков, которые там лежат.

В предвкушении сюрприза все подались вперед, каждый горел нетерпением угадать, что же такое шокирующее может предложить им почтенный доктор.

– Сейчас начнутся танцы, и первым номером, конечно, будет кадриль, а за ней вальс. И дальше тоже каждому танцу – польке, шотландскому, мазурке – будет предшествовать короткая кадриль. Мне очень хорошо известно, какое соперничество разгорается обычно среди кавалеров за право повести кадриль, поэтому… – Тут доктор промокнул лоб платком и метнул испытующий взгляд в угол, где среди дам-патронесс сидела его жена. – Поэтому, джентльмены, если вы желаете повести кадриль с дамой по вашему выбору, вы должны за нее заплатить. Аукционистом буду я, а выручка пойдет в пользу госпиталя.

Веера замерли на полувзмахе, по залу прошелестел изумленный ропот, а в углу, занятом матронами, поднялся форменный переполох. Миссис Мид, разрывавшаяся между стремлением поддержать мужа и горячим неодобрением его затеи, оказалась в крайне невыгодном положении. Миссис Мерривезер, миссис Элсинг и миссис Уайтинг побагровели от возмущения. И вдруг гвардейцы из самообороны закричали «ура», клич подхватили другие гости в мундирах. Молоденькие девчушки запрыгали на месте, захлопали в ладоши.

– А не кажется ли тебе… Ты не находишь, что это очень похоже на аукцион, где продают рабов? – прошептала Мелани, с сомнением разглядывая исполненного боевого духа доктора, который до сего момента являл для нее образец совершенства.

Скарлетт не отвечала. Глаза у нее блестели, сердце болезненно сжималось. Ах, если бы не вдовье положение… Если бы она могла оказаться прежней Скарлетт О’Хара и выйти из этого закутка на середину зала в яблочно-зеленом платье с темно-зелеными бархатными лентами от самой груди и с туберозой в черных волосах – то она бы и повела кадриль. Ну да, конечно! Да здесь дюжины мужчин боролись бы за нее и передавали бы деньги доктору. О, это невыносимо – торчать тут украшением стены и смотреть на Мейбл или Фанни в роли первой красавицы Атланты!

Мешанину звуков прорезал голос маленького зуава. С явным креольским акцентом он объявил:

– Езьли мне будет позволено – двадцать долларов за миизь Мейбиль Мерривезер!

Мейбл залилась краской, и они с Фанни уткнулись друг дружке в шею, пряча лица и хихикая, а другие голоса уже выкликали другие имена и повышали сумму. Доктор Мид опять заулыбался, полностью игнорируя гневный ропот, доносившийся из угла, оккупированного Дамским госпитальным комитетом.

Миссис Мерривезер поначалу оповестила всех решительно и громогласно, что ее дочь ни в коем случае не примет участия в торгах; но поскольку имя Мейбл называли чаще других, да и цена поднялась до семидесяти пяти долларов, протесты ее сошли на нет. Скарлетт оперлась локтями о прилавок и легла подбородком на сложенные руки, испепеляя взглядом людей, сгрудившихся возле эстрады. Там смеялись, размахивали пачками конфедератских бумажных денег. Вот сейчас они все пойдут танцевать – все, кроме нее и древних старух. Все будут веселиться – все, кроме нее. Она увидела Ретта Батлера, стоящего у самого помоста, почти рядом с доктором, и ничего не успела сделать со своим лицом – он все понял. Уголок рта у него пополз вниз, а бровь, наоборот, кверху. Скарлетт резко отвернулась от него и вдруг услышала свое имя, произнесенное с безошибочно распознаваемой чарлстонской оттяжечкой и прозвучавшее колокольным звоном на фоне путаницы остальных имен:

– Миссис Чарлз Гамильтон! Сто пятьдесят долларов – золотом!

Люди вокруг внезапно онемели – и от суммы, и от имени. Скарлетт была так поражена, что не могла даже шевельнуться, просто сидела, опустив подбородок на скрещенные руки и округлив глаза от изумления, пока весь зал оборачивался посмотреть на нее. Она увидела, что доктор Мид наклоняется с помоста к Батлеру – объясняет, наверное, что она в трауре и не может танцевать. Ретт Батлер лениво пожал плечами.

– А кто-нибудь другой из наших красавиц? – спросил доктор.

– Нет, – отрезал Батлер, обведя собравшихся небрежным взглядом. – Миссис Гамильтон.

– Говорю же вам, это невозможно! – распалялся доктор. – Миссис Гамильтон не пожелает…

– Я согласна!

Скарлетт услышала эти слова, не узнавая собственного голоса. Она вскочила на ноги, сердце билось неистово, подгоняемое сладким ужасом – она снова в центре внимания, она лучше всех, а самое главное – она будет танцевать!

«Ну и пусть! Пусть говорят, мне все равно!» – шептала она себе, чувствуя, как дивное безумие овладевает ею. Она вскинула голову и быстро вышла из киоска, постукивая каблучками, как кастаньетами, и со щелчком развернув во всю ширину свой черный шелковый веер. В одно летящее мгновение промелькнули где-то на краю сознания оцепеневшие матроны, непонимающее лицо Мелани, досада разочарованных девиц, горячее одобрение военных… И вот она уже посреди зала, толпа расступилась, и ей навстречу двинулся Ретт Батлер, с этой своей отвратительной усмешечкой. Но ей все равно, ей безразлично – будь это хоть сам Эйб Линкольн собственной персоной! Она идет танцевать! Она поведет первую кадриль, откроет бал! Скарлетт одарила его ослепительной улыбкой и низким реверансом, он поклонился, прижав руку к рубашке в складочку. Перепуганный Леви быстро сообразил, как разрядить грозовую обстановку:

– Выбирайте пары на виргинскую кадриль!

И оркестр обрушил на них «Дикси» – самую прекрасную из всех танцевальных мелодий, лучше этого нет ничего на свете!

– Как вы посмели привлечь ко мне всеобщее внимание, капитан Батлер?

– Но, моя дорогая миссис Гамильтон, ваше желание стать центром всеобщего внимания было самоочевидно.

– И вообще… Выкрикнуть мое имя, противопоставить меня всем – как вы могли?

– В вашей воле было отказаться.

– Но я была обязана, ради Дела… Я… Нельзя же думать только о себе, когда вы предложили так много и золотом… Перестаньте смеяться, на нас все смотрят.

– На нас в любом случае будут смотреть. И не пытайтесь отмахнуться от меня этой чепухой насчет Дела. Вы хотели танцевать, а я предоставил вам возможность, вот и все. Эта пробежка – последняя фигура кадрили, так?

– Да, правда… это все, я должна теперь сесть.

– А что такое? Я отдавил вам ноги?

– Нет, но… Обо мне будут судачить.

– А вас это и впрямь волнует, скажите честно?

– Н-ну…

– Вы ведь не совершаете никакого преступления. Так почему бы не протанцевать со мной и вальс?

– Если до мамы когда-нибудь дойдет…

– Все еще держитесь за мамин фартук?

– У вас препротивнейшая способность все переиначивать! Общепринятые нормы превращаются в сплошную глупость!

– Нормы – всегда глупость. Говорите же: вас заботит людская молва?

– Нет, то есть… Давайте не будем сейчас об этом. Слава богу, вальс! А то от кадрили я чуть не задохнулась – и так всегда!

– Не увиливайте от моего вопроса. Разве мнение других женщин имело когда-нибудь значение для вас?

– О, вы меня доконали. Хорошо, если вы так ставите вопрос, то знайте же: нет! Хотя вообще-то девушка должна с этим считаться. Но сегодня мне все равно!

– Браво! Вот вы и начали думать своим умом, вместо того чтобы позволять другим думать за вас. Это уже начало мудрости.

– Ох, но ведь…

– Когда бы о вас судачили, сколько обо мне, вы бы поняли, как мало все это значит. Только вообразите – во всем Чарлстоне не сыщется дома, где я был бы принят! И даже мой вклад в наше справедливое и святое Дело не снимает проклятия.

– Кошмар!

– Отнюдь. Пока человек не потеряет репутацию, он и не осознает, какая это, в сущности, обуза и что такое настоящая свобода.

– Вы нарочно злословите.

– Я правду говорю. Имея достаточно мужества – или денег, вполне можно обойтись и без репутации.

– Не все покупается за деньги.

– Кто вам сказал? Сами вы никогда бы не дошли до такой плоской банальности. И чего же нельзя купить за деньги?

– Ох, ну я не знаю… Любви и счастья точно нельзя купить.

– Как правило, можно. А когда нельзя, то можно найти превосходную замену.

– И что же – у вас так много денег, капитан Батлер?

– Фу, как грубо. Я удивлен. Однако отвечу. Да. Для молодого человека, изгнанного из дома в дни нежной юности без единого шиллинга, я весьма преуспел. И уверен, что сделаю миллион на блокаде.

– О нет!

– О да! Похоже, люди в большинстве своем не понимают, что на развале цивилизации можно заработать не меньше, чем на ее создании.

– То есть?

– И ваша семья, и моя, и все здесь присутствующие разбогатели на превращении диких земель в культурные. Иначе говоря, на строительстве империи. Созидание империи принесло громадные деньги. Но еще больше может принести ее крах.

– О какой империи вы говорите?

– О нашей, в которой мы живем. Наш Юг, Конфедерация, Царство хлопка – вот наша империя. Она рассыпается в прах прямо у нас под ногами, и надо быть последним глупцом, чтобы не видеть этого и не извлечь пользу из ситуации, вызванной взрывом.

– Значит, вы действительно считаете, что нас ждет разгром?

– Конечно. К чему уподобляться страусу?

– О боже, эти разговоры – такая скучища! Неужели вы не можете сказать ничего более приятного, капитан Батлер?

– Доставит ли вам удовольствие, если я скажу, что ваши глаза – как бездонные озера, где в чистейшей зеленой глуби прячутся золотые рыбки, и, когда рыбки всплывают поиграть на поверхности, вот как сейчас, вы делаетесь дьявольски привлекательной?

– О нет, мне это не нравится… А музыка – чудо, правда? Я могла бы вальсировать вечно! Даже не знала, что так соскучилась по всему этому…

– Вы прекрасно танцуете, лучше всех, кого я когда-нибудь держал в своих объятиях.

– Только не держите меня слишком крепко, капитан Батлер, все смотрят.

– А если б никто не смотрел? Вам бы понравилось?

– Вы забываетесь, капитан Батлер.

– Ни на миг. Как бы я мог, когда в моих руках – вы?.. А что за мелодия? Новинка?

– Божественно, правда? Это наш трофей, мы перехватили у янки. Называется «Вот кончится жестокая война».

– А слова? Напойте мне.

– Хорошо.

Там было, конечно, «в синей шинели», но мы переменили на «серую». А вы хорошо танцуете вальс, капитан Батлер. Вы знаете, у крупных мужчин это редко получается. И подумать только, что пройдут годы и годы, прежде чем я снова буду танцевать…

– Отчего ж годы, всего несколько минут. Я намерен просить вас на следующую кадриль, а потом еще и еще.

– О нет, мне нельзя. И не смейте! Моя репутация погибнет.

– Она и так уже вся в клочьях, что изменит лишний танец? Может быть, через пять или шесть кадрилей я дам шанс и другим, но последняя должна быть за мной.

– Ну хорошо. Да, я сумасшедшая, я знаю, но мне все равно. Меня нисколечко не волнует, кто что скажет. Надоело сидеть взаперти. Я буду танцевать и танцевать!

– И перестанете носить черное? Терпеть не могу погребальный креп.

– О нет, снять траур я не могу. Капитан Батлер, не прижимайте меня так крепко. Вы меня бесите.

– А вы бесподобны в бешенстве. Еще разок вас прижму – вот так, только чтобы увидеть, правда ли вас это бесит. Вы не представляете себе, как вы были прелестны в тот день в «Двенадцати дубах», когда пришли в бешенство и взялись швыряться вещами.

– О, пожалуйста, забудьте же наконец!

– Никогда. Это бесценное воспоминание – одно из моих сокровищ: нежная, благовоспитанная красавица южанка, в которой взбрыкнул ирландский нрав! Вы ведь ирландка, настоящая, неподдельная!

– О господи, музыка кончается, и вон тетя Питтипэт идет из буфетной. Конечно же миссис Мерривезер должна была ей сообщить. Умоляю, давайте отойдем, посмотрим в окно. Я не хочу, чтобы она меня сейчас поймала. У нее уже глаза как блюдца.