Глава 21 · Добрые люди

Первый день без Рейвена я почти не заметила. Лишь на рассвете меня разбудил звук его приглушенных ковром шагов, — мы вместе уснули в его постели, и губернатор не стал тревожить меня, даже собираясь во Дворец Правосудия.

Этот день я посвятила тому, что меня по-настоящему радовало: пению, перерыв в занятиях которых показался мне чудовищно, непоправимо огромным, и Музе. Вдвоём с Гризеллой мы расчесали её шерсть, а после напоили снадобьем, которые девушка привезла из столицы.

«От всех болезней», — так она объяснила его назначение.

Я знала, видела со стороны, что нечто подобное драконы, полукровки и люди, служащие им, давали лошадям, — особенно любимым или тем, с которыми отправлялись в долгий и опасный путь, — и не стала возражать.

Накормив щенков, собака сразу же уснула, а вечером принялась бегать по гостиной.

Кто-то принёс для неё мяч, как это было заведено в богатых домах, где любят животных, и Гризелла пребывала в уверенности, что это сделал Альберт.

«Обычно Альберт очень сдержан, но к вам он явно питает симпатию, леди Стефания», — Гризелла сказала это слишком быстро и слишком тихо, и я решила не уточнять.

Как ни странно, эта недоговоренность не создала неловкости и не увеличила дистанцию между нами.

Проведя в доме губернатора совсем немного времени, большая часть которого была потрачена на страхи и волнения, в конце именно этого дня я, наконец, отметила, насколько обстановка здесь отличалась от той, что царила в моем родном доме.

Никто не разговаривал полушепотом, боясь ненароком прогневать хозяина. Напротив, караульные и немногочисленная, но толковая прислуга смеялись и болтали в полный голос.

Щенки, которых матушка потребовала бы утопить или выбросить за ворота, принесли людям радость.

Наблюдая за домочадцами графа Рейвена в его отсутствие, я находила, что они и правда живут иначе, чем привыкла жить я. Как будто служба была для них приятным обязательством, а появление чужой женщины с сомнительными правами вызывало не любопытство и даже не сочувствие, а скорее… воодушевление?

Подобное хоть и казалось мне удивительным, но было приятно.

Однако, этой атмосферы настоящего дома оказалось недостаточно, чтобы я обманулась или забыла обо всех остальных.

«Не можешь же ты целый месяц сидеть дома», — так он сказал в наш странный пьяный вечер.

Исходя из здравого смысла, я, конечно же, не могла. Добровольное затворничество никогда не было моей стихией, — будь мне по сердцу подобное, я бы никогда не отправилась в столицу.

И все же там, за ведущей к городу дорогой, были люди.

Такие, как моя бывшая приятельница Жозефина.

Или баронесса Райдер.

Все те, кого сжигало ядовитое желание сунуть нос не в свое дело, чтобы осудить губернатора и заклеймить позором меня, — ту, кого они знали с детства.

Я не испытывала большого желания встречаться с ними, и все же на второй день предупредила одного из караульных о том, что собираюсь прогуляться по Мейвену в одиночестве.

Сам Рейвен либо действительно не возвращался, либо приезжал ненадолго поздно ночью, когда я уже спала. Так или иначе, никто не обсуждал его длительное отсутствие и не волновался о нем. Распоряжений сопровождать меня караульным тоже не поступало.

Неспешно направляясь к городу, я думала о том, что и сама ни о чем не тревожусь. Как будто все происходящее было в порядке вещей.

Еще не так давно в Мейвене можно было купить отличное кружево, и именно поход к мастерице я решила использовать как предлог, — сделать подарки Гризелле и женщинам из семьи Эстебана мне было приятно, а сам выход в город…

Засыпая накануне, я решила, что буду кем угодно, но не трусихой.

Скрыться с людских глаз, спрятаться, и правда запереться в четырех стенах еще на несколько недель, наслаждаясь тишиной и обществом собак, — в другой ситуации я сочла бы это отдыхом, за который стоит быть благодарной.

Теперь же мое исчезновение стало бы признанием вины. Кровавой росписью в том, что мне есть чего стыдиться.

В действительности мне, конечно же, и правда было.

При малейшем воспоминании о том, как Рейвен касался меня, а я тянулась ему навстречу, у меня вспыхивали щеки и хотелось опустить глаза.

И в то же время что-то внутри меня, — как будто вторая я, до сих пор таившаяся где-то в глубине души, — не видела в этом ничего предосудительного.

Лорд-дракон пошел на предельную, опасную, преступную откровенность со мной, и я отплатила ему взаимностью.

Все, что случилось после представлялось мне настолько честным, насколько могло быть между двумя людьми.

Между мужчиной и женщиной.

Между драконом, способным почувствовать малейшую фальшь, и той, кого он научил не бояться себя и себе подобных.

Я не знала, какими именно безотлагательными делами был занят губернатор, да и в Мейвене он провел считанные дни, и все же мне показалось, что мой родной город преобразился. Да, люди все еще казались слишком мрачными для обитателей столь красивого места, но все же в их лицах теперь читалось нечто, что я рискнула бы назвать надеждой.

Губернатор Скорен казался незыблемым, а его гнилая власть — вечной.

Мятеж, едва не поднятый полубезумным, — или откровенно душевнобольным, — бароном Хейденом.

Неизвестность.

Страх, рожденный скорее старыми легендами, чем фактами.

После праздника, устроенного Рейвеном что-то и правда изменилось. Люди как будто поверили в то, что для них возможна лучшая, более сытая и безопасная жизнь. Многие из них уже были согласны примириться с тем, что начнется она под черным крылом дракона.

Именно эта робкая надежда, ожидание и желание приблизить светлое будущее делали воздух прозрачным, заставляли его почти звенеть.

Войдя в мастерскую кружевниц, я с приятным удивлением выяснила, что меня не просто помнят, мне здесь рады.

Старшая мастерица, Мелисса, не только приняла у меня заказ и заверила, что он будет выполнен в кратчайшие сроки, но и напоила отличным травяным чаем, пользуясь возможностью расспросить о том, как мне живется в столице.

Это была простая, но превосходно воспитанная женщина, одна из тех немногих, кто сумел превратить свой талант в дело, приносящее доход. Уже несколько лет она не плела кружево сама, но взяла к себе нескольких учениц, и в качестве их работы сомневаться не приходилось.

В ее интересе ко мне не было ничего сального или отталкивающего. Скорее уж ей и правда было интересно, какие нравы царят в столице и как там принято одеваться.

На улицу я вышла в превосходном настроении, подумывая о том, чтобы пройтись по базару, но задержалась у витрины ювелирной лавки.

Мэтра Себастьяна я тоже помнила мастером своего дела, однако то, что он представлял потенциальным покупателям теперь….

Я застыла, глядя на выставленное на всеобщее обозрение колье и пытаясь понять, я ли стала такой привередливой за время службы в Королевском театре, или вкусы местной публики сделались заметно проще за несколько месяцев?

— Посмотри на нее… Не стыдно ведь…

— Да я бы умерла от такого позора! Помяни мое слово, дракон в этот магазинчик скоро наведается…

Две особы примерно моего возраста прошли по улице за моей спиной. Я не спешила оборачиваться, не узнала их по голосам и не увидела лиц, но их шепот очевидно летел мне в спину.

В нем и правда было презрение. Негодование.

Зависть?..

— Леди Хейден! Какая удача встретить вас!

На этот раз меня окликнули уже недвусмысленно, и я развернулась, стараясь удержать невозмутимое выражение лица.

И тут же улыбнулась почти против собственного желания, потому что с другой стороны ко мне спешила Полли, старшая дочь мельника.

Казалось, что ее живот с момента нашей последней встречи округлился еще сильнее, но глаза у нее сияли.

— Здравствуй, Полли! Я только что думала о тебе, — я шагнула ей навстречу и почти не солгала.

— Надо же, какое совпадение, — она удобнее перехватила отрез ткани, который несла, а потом улыбнулась мне снова. — Тогда вас, наверное, не оскорбит, если я спрошу, есть ли у вас важные дела?

Эта безыскусная наивность и расположение заставили улыбнуться снова, — на этот раз светлее, более искренне.

— Только если ты позволишь мне тебя проводить.

Я перехватила у нее отрез так ловко, что Полли от удивления охнула:

— Что вы, не нужно!

— О женщинах в твоем положении в столице принято проявлять особую заботу. Считай, что я слишком привыкла жить по тем нравам, и не спорь.

Она не нашлась с ответом, а я пошла вниз по улице, направляясь к дому мельника, и думая о том, что Полли в действительности была честнее многих.

О человеке, которому она отдала свое сердце, и чьего ребенка теперь носила под сердцем, я знала немногое. Разве что, что имя его Дидан, и в Мейвен он пришел издалека. Ни состояния, которое прилично было бы предложить невесте, ни собственного дома у него не было. Ни один здравомыслящий отец не отдал бы свою дочь за такого голодранца, но Эстебан принял его как сына, ввел в семейное дело, и ни разу еще Дидан его не подвел.

Разница в положении не позволяла нам с Полли подружиться по-настоящему, но однажды я все же не утерпела, спросила ее, как же у них это получилось.

«Потому что мы любим друг друга», — ответила она тогда немного удивленно.

Так просто и так сложно одновременно.

Сейчас же я не знала, как начать разговор, а Полли меня выручила, хотя и смотрела при этом в сторону:

— Вы расстроились из-за тех двух леди, не так ли? Я шла прямо за ними и невольно услышала, как они обсуждали вас.

Я могла бы осадить ее за такую вопиющую бестактность, сделать вид, что ничего не случилось и сама я ничего не слышала.

Вместо этого я улыбнулась ей снова:

— Это не то, чему следует придавать значение, Полли. Люди всегда будут говорить.

Она посмотрела на меня в ответ, оставаясь предельно серьезной:

— Я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что люди такие злые.

Мы обошли рыночную площадь и направились к реке, где над берегом возвышалась мельница.

Полли не торопилась, — то ли хотела прогуляться, то ли ей трудно было идти быстро, — а я подстроилась под ее шаг.

На дороге мы были одни, и начать мне все же следовало.

— Признаться, я хотела в ближайшее время заглянуть к вам в гости…

Она бросила на меня быстрый, и теперь уже откровенно встревоженный взгляд, а потом помрачнела.

— Значит, я все же должна просить у вас прощения за отца…

Это был самый неожиданный ответ из всех возможных.

Настолько неожиданный, что я едва не споткнулась. Остановилась и коснулась ее плеча.

— Почему, Полли? Граф сказал мне, что мельник Эстебан…

Она закивала, подтверждая, что все это правда, а потом все же посмотрела по сторонам, удостоверяясь, что нас никто не слышит.

— Отец сказал, что если барон Хейден узнает, он будет оскорблен. Не может простой мельник вступаться за человека его положения.

На моего отца это и правда было похоже так сильно, что на мгновение я опустила взгляд, изучая пыль под своими ногами.

— Возможно. Даже я не знаю. Но барона здесь нет, а я всей душой благодарна вам. Никто больше на такое не отважился.

— А разве можно было иначе? — Полли моргнула, а потом улыбнулась мне так бледно, как могут улыбаться только люди, успевшие перед тем как следует испугаться. — Не говорите, что вы не сделали бы того же для другого человека.

Я не хотела ни подтверждать, ни опровергать ее слова, потому что в глубине души знала: да, я сделала бы. Если бы ситуация касалась не моего отца, а любого, в ком я уверена и кого знаю хорошо, — того же Эстебана, — я не задумываясь отправилась бы к губернатору.

Даже к губернатору-дракону.

Даже зная, что буду просить его в одиночестве.

— Спасибо.

Это было лучшее, что я могла сказать Полли, и она улыбнулась мне в ответ легко и безмятежно, понимая это.

Мы начали спускаться с холма и шли через цветущий и восхитительно пахнущий луг.

Она наклонилась, чтобы сорвать ромашку, а потом вдруг посмотрела на меня с озорным прищуром:

— Могу я сказать вам кое-что, леди Стефания? Такое, о чем не должна говорить с дочерью барона.

Она не пыталась сделать меня своей должницей или воспользоваться ситуацией. Скорее, просто выбрала подходящий момент, и я перехватила ее отрез удобнее.

— Разумеется.

Полли поднесла цветок к лицу, вдыхая аромат, а потом вдруг резко опустила руку, снова становясь серьезной.

— Я не хочу судачить о том, что не касается меня. Да и вам виднее. Но вы так быстро и так славно столковались с нашим новым губернатором, что это многим не нравится.

Она была лишь на два года младше меня, и теперь наступил момент, когда я ее наивности удивилась.

— Я знаю, Полли. Знаю, что многие молодые леди сделали неверные выводы о природе моих отношений с графом Рейвеном, но это не мешает им мне завидовать. Знаю, что люди постарше точно так же возмущены тем, о чем не имеют ни малейшего понятия…

Полли покачала головой, прося меня замолчать:

— Нет-нет-нет, леди Стефания, вы не поняли. Разумеется, вам завидуют. О вас говорят много злых и грязных слов. Так много, что складывается впечатление, будто кто-то хочет, чтобы их говорили.

Над нами пролетела стайка маленьких голубеньких птичек, которые мне так нравились, но сейчас я их даже не заметила.

— Что ты имеешь в виду?

Полли задумчиво прикусила губу, решая, как сказать правильно, и только потом ответила:

— Кто-то намеренно распускает самые ужасные слухи про вас и губернатора. Не знаю, пытаются ли таким образом навредить ему или вам, но разговоров становится все больше.